Сборник "Игрок"

Однако, повторяю, тогда мне было не до него — я как завороженная смотрела на медленно расходящиеся в стороны волны, из-под которых, как из-под темного хрусталя, медленно и величественно выплывала большая кувшинка.

Конечно, с кувшинкой всплывший цветок имел весьма отдаленное сходство, потому что мог похвастать несколькими десятками сердцевидной формы лепестков и ослепительно белым цветом окружающего их венчика. Каждый лепесток испускал ровное золотистое свечение и казался по-настоящему совершенным. Чудом каким-то, случайно подсмотренным и не по праву увиденным.

И уж конечно, это чудо не могло принадлежать обычной кувшинке, но другого слова у меня просто не нашлось. Сравнивать такую красоту с лотосом как-то банально, а с чем-то другим — попросту нелепо.

Не соображая, что делаю, я протянула руку, слушая внезапно зазвучавшую в лесу тихую мелодию. Это была песня… древняя, неповторимо прекрасная песня, в которой не было слов, но в которой вместе с тем крылся сокровенный смысл моего существования. Мне даже показалось, что песня была именно обо мне. И показалось, что пел ее тот необычный цветок, к которому я так настойчиво тянулась.

Он пел с таким трепетом и мольбою, до того настойчиво, что я вдруг начала петь в ответ. И не могла не коснуться ладонью этого нежного чуда.

Что я делала в тот момент — хоть убей, не помню. Что говорила? Что шептала в ночи, неотрывно глядя на доверчиво склонившееся к воде чудо? О чем думала? О чем мечтала?

Не знаю. Возможно, о том, чтобы наконец понять, для чего живу?

Волшебство закончилось ровно в тот момент, когда мои пальцы нависли над белоснежным венчиком. Словно почувствовав тепло человеческого тела, цветок содрогнулся, молниеносно сложившись внутрь и сжавшись в неистово сверкнувшую белую точку.

В тот же миг его песнь взвилась до немыслимых высот, переплетаясь с уже отчетливым хриплым воем из темноты, после чего «лотос» резко распрямился, сбрасывая лепестки, и выстрелил мне навстречу целым облаком сверкающих искр. Наконец, упруго толкнулся несколькими оставшимися на нем лепестками в раскрытую ладонь, левую. Уже протянутую в ожидании и освещаемую снизу так же внезапно загоревшимся браслетом.

Я даже вздрогнуть не успела, как от цветка остались одни воспоминания.

Последние тонкие лепестки, коснувшись кожи, рассыпались на мелкие серебристые искры, одна из которых больно меня обожгла. После этого осиротевший стебелек мгновенно увял, широкие листья с облегчением сомкнулись. Откуда-то из-за спины раздался блаженный вздох, в котором мне померещился чей-то благодарный шепот, а буквально через мгновение на реке не осталось ни цветов, ни даже волн. Только я, как дура, сидела по пояс в воде и ошарашенно таращилась на собственную ладонь.