Курсант. На Берлин

Но… Во всей этой истории я не понимаю одной вещи…

Риекки, который высказывал свои мысли, продолжая маршировать по гостиной, резко остановился и развернулся ко мне лицом. Взгляд его снова стал цепким, въедливым. Я уже заметил, это происходит, когда Эско интуитивно подбирается к правильному ответу на какой-нибудь волнующий вопрос. И судя по всему, мне его сейчас зададут, этот вопрос.

— Друг отца, как ты говоришь, написал донос на Сергея Витцке из-за старых, но крепких чувств к твоей матушке. Бывает. Согласен. Есть такие мужчины, которые не в состоянии принять отказ или проигрыш.

Но… На кой черт ты сдался этому… Как ты сказал… — Эско пощёлкал пальцами в воздухе, вспоминая фамилию, которую лично я предпочёл бы больше никогда не слышать. — Этому Бекетову. Да… На кой черт ты сдался Бекетову, спустя почти двенадцать лет? Зачем он искал тебя? Был бы ты девкой, куда ни шло. Может, совсем у человека мозги расплавились.

— Ой, ну фу! — Меня аж передёрнуло. Причем это была совершенно искренняя реакция. — Прекратите! Даже думать о таком не хочу. К счастью, я не девка, а парень и ваши намеки крайне неуместны.

— Вот именно. — Риеки прищурился, изучая меня словно произведение искусства, которое чисто теоретически может оказаться фальшивкой. — Зачем ты ему, Алексей?

Ну… В общем-то, вопрос, конечно, со стороны начальника сыскной полиции разумный. Сам бы его задал на месте Эско.

— Черт… — Я усмехнулся, затем опустил взгляд, изображая смятение.

На самом деле быстро, очень быстро соображал, какую часть истории можно еще вкинуть господину полковнику в качестве демонстрации доброй воли.

Про Клячина я рассказал ему практически все. По крайней мере, в общих чертах и то, что не касается спрятанного архива.

Было ли это ошибкой с моей стороны? Не думаю.

По большому счёту, в схеме «дядя Коля против чекистов» один черт проиграет либо один, либо вторые. В первом случае Клячин умрёт. А я почему-то не сомневаюсь, что его используют как временный элемент. Во втором случае, Клячин скроется навсегда. Так какая разница, кому и что я рассказал? В данном раскладе это не имеет значения.

Но про архив знать Эско нельзя. Если вскроется правда о существовании документов подобного содержания, боюсь, все мои шпионские планы и задачи рухнут как карточный домик.

Ради того, чтоб заполучить столь ценный материал, начальник сыскной полиции Финляндии рискнет даже хорошими отношениями с Третьим Рейхом. Потому что бумаги отца — это настоящая бомба. Тем более, на фоне сложившейся международной ситуации. Так что нет. Нельзя говорить про архив никому.

— Бриллианты. — Выдал я и посмотрел прямо на Риекки. — Перед тем, как вернуться в Советский Союз, отец спрятал в Берлине бриллианты. Не знаю точно, откуда они взялись.