Одна ночь в Венеции

Павел Сергеевич сказал, что страховка остается в силе и что он не желает ничего менять в ее условиях.

– Потом повесил трубку, обернулся ко мне и рассмеялся. Вот, мол, приходится отвлекаться на всякие глупости. Мне были безразличны его дела, но я из вежливости спросила, о чем, собственно, речь. Граф, конечно, решил, что я заинтригована, понес всякий вздор, а под конец добавил: «Подумать только, если я завтра попаду под фиакр, один человек получит такие деньги!»

– И о каких же деньгах шла речь?

– Прямо он не сказал, но я поняла, что о больших.

– Ковалевский не упоминал имя того, кто должен будет их получить?

– Даже намека не делал?

– И у вас нет никаких соображений на сей счет?

– Я уже сказала вам: уверена, что не я. Могу также добавить: наверняка и не его жена.

– Может быть, младший брат?

– Я знаю, мне не следует этого говорить, но… Павел Сергеевич был совершенно убежден, что переживет своего брата. Кроме того, у него с Анатолем были довольно напряженные отношения.

Елизавета вздохнула.

– Потому что Анатоль, если говорить откровенно, такая же ехидная гадюка, как и его старший брат. Только тот честнее, потому что никогда не притворялся добродушным. Когда Анатоль заболел, его характер сделался еще хуже… Нет, полагаю, граф не стал бы страховать свою жизнь в его пользу.

– В таком случае кто остается? Мария Туманова?

– Вряд ли, – с сомнением покачала головой Елизавета. – Они плохо расстались, и если бы такая страховка существовала, Павел Сергеевич сразу бы ее аннулировал.

Амалия задумалась. Если граф Ковалевский застраховал свою жизнь, то почти наверняка в пользу женщины. Жена, Мария Туманова и Елизавета Корнелли отпадают. Тогда кто же должен получить деньги? Какая-нибудь из его любовниц? Уж не Соланж ли Грюйер, то есть Бонту, случаем? Ах, как интересно! А может быть, у Ковалевского была вторая семья? И, возможно, даже ребенок на стороне?

– Скажите, – решилась спросить у собеседницы баронесса, – у вас не возникало ощущения, что у графа может быть вторая семья… и, к примеру, ребенок?

Елизавета искренне удивилась.

– Знаете, сударыня, если говорить начистоту, не думаю. Он не любил семейные отношения. По-моему, ему и одной семьи было слишком много.

– И все же? Напрягитесь, вспомните разговоры с графом. Может быть, проскользнул какой-нибудь намек. Это очень важно!

Балерина погрузилась в размышления. Между ее тонкими бровями пролегли морщинки.

– Нет, сударыня… Мне жаль, но ничего подобного не приходит мне в голову.

– Граф вообще был скрытным человеком?

Губы Елизаветы тронула улыбка.

– Скажу вам правду: ему нравилось считать себя скрытным. Но все, что он думал и чувствовал, всегда было написано у него на лице.