Песнь об Ахилле (ЛП)

Проснулся я оттого, что он прижался ко мне носом, пробуждая меня, в то время как я все не желал расставаться со сном. От него пахло остро и странно, и на миг я даже испугался существа, которое было сейчас рядом и чье лицо приблизалось ко мне. Но вот он подался назад, уселся на пятки — и это снова был Ахилл; волосы его были влажны и потемнели, словно из них выжали все утреннее солнце. Они прилипли к его лицу, к ушам, мокрые от прижимавшего их шлема.

Ахилл был весь в крови, брызги ее еще не припорошила пыль. Сперва я испытал ужас — он ранен, истекает кровью? Но брызги явно попадали извне.

Медленно до моего полусонного сознания начало доходить — это не была его кровь.

— Они даже не могли подойти, чтоб достать меня, — сказал он. В голосе его была сдержанная гордость. — И не думал, что это будет так легко. Пустяково. Вот бы тебе увидеть. Меня потом так славили, — голос его был почти мечтательным. — Я не промахиваюсь. Ты бы видел.

— Сколько? — спросил я.

Двенадцать человек, не имеющих отношения к Парису, Елене или кому-либо из нас.

— Крестьяне? — горечь в моем голосе словно вернула его на землю.

— Они были вооружены, — быстро сказал он. — Я бы не стал убивать безоружных.

— Как ты думаешь, скольких ты убьешь завтра? — спросил я.

Ахилл услышал резкие нотки в моем голосе и отвернулся. Боль, отразившаяся на его лице, пронзила меня. Где же мое обещание простить? Я знал, какова его судьба, и я решил отправиться к Трое несмотря на это. Поздно было что-то менять лишь оттого, что меня начала грызть совесть.

— Прости, — сказал я. Попросил его рассказать, как оно все было — как мы всегда все рассказывали друг другу.

И он рассказал, обо всем, начиная с того, как его первое копье пробило дыру в щеке человека, выйдя с другой стороны вместе с кусочками плоти. И как второй упал с пробитой грудью, и копье зацепилось за ребра, когда Ахилл попытался вытащить его. Селение смердело, когда они уходили — воняло грязно, с металлическим привкусом, и уже начали слетаться мухи.

Я слушал каждое слово, представляя, что это лишь рассказ. Что говорил он не о людях, а о черных фигурках на вазе.

Агамемнон выставил дозорных, которые постоянно следили за Троей.

Мы ждали хоть чего-то — нападения, посланников, демонстрации силы. Но ворота Трои оставались запертыми — и вылазки по окрестностям продолжились. Я выучился спать днем, чтобы быть отдохнувшим, когда он возвращался — ему всегда нужно было поговорить, рассказать мне все до мельчайших подробностей о людях, их движениях и их ранах. И я хотел быть в состоянии слушать эту кровавую исповедь, и заносить ее в виде черных фигурок на вазу прошедшего. Освобождать его от этого и делать его снова прежним Ахиллом.