Песнь об Ахилле (ЛП)

— Тебе-то хорошо, — раздался еще один голос. — А если кто-то желает уйти?

Агамемнон приготовился ответить, и я легко мог представить, что он скажет. «Ни один не уйдет! Дезертиры будут казнены!» Но ему повезло, что Ахилл опередил его.

— Вы вольны уйти, когда пожелаете.

— Вольны? — раздались голоса.

— Разумеется. — Он помолчал, потом улыбнулся самой дружеской улыбкой. — Но я тогда заберу себе ваши доли сокровищ, когда мы возьмем Трою.

Я ощутил напряжение, повисшее в воздухе после его слов, а потом раздались одобрительные смешки. Царевич Ахилл говорил о сокровищах, которые должно было захватить, и вот тут в дело вступала алчность.

Ахилл заметил перемену. Он сказал: — Пришло время выйти на поле боя. Троянцы, боюсь, уже думают, что мы их боимся, — он вырвал из ножен ярко вспыхнувший на солнце меч. — Кто из вас убедит их в обратном?

Раздались одобряющие крики, сопровождаемые лязганьем — люди разбирали брошенное было оружие, брались за копья. Убитого подняли и унесли, и все сказали, что он всегда только мутил воду. Ахилл спустился с помоста и, отвесив Агамемнону приличествующий поклон, ушел.

Царь Микен не сказал ничего. Но я видел, как он еще долго следил глазами за Ахиллом.

После едва не вспыхнувшего бунта Одиссей придумал, как держать людей относительно занятыми — взялись строить гигантскую ограду, тянущуюся вокруг всего лагеря. Десять миль — такова была ее длина, она призвана была отгородить шатры и корабли от равнины. У основания должен был быть ров, утыканный острыми кольями.

Когда Агамемнон оповестил всех об этих планах, я был уверен, что люди сразу разгадают уловку. За все годы войны ни разу не случилось так, чтоб опасности подверглись лагерь и корабли, каким бы ни был натиск троянцев.

Да и, кроме всего, кто бы мог живым миновать Ахилла?

Но вперед выступил Диомед, восхваляя план и пугая людей описанием набегов и сцены горящих кораблей. Последнее было самым действенным — без кораблей мы не могли вернуться домой. Так что глаза людей загорелись рвением. И пока они, взявши топоры и мерные рейки, устремились в лес, Одиссей отыскал настоящего зачинщика — Терситом звали его, — и избил его до беспамятства.

Это было концом бунтов под Троей.

После этого все изменилось, то ли из-за работ над стеной, то ли от облегчения после того, как угроза насилия миновала.

Все мы, от последнего солдата до самого высокого военачальника, стали считать Трою чем-то вроде дома. Наше вторжение стало обыденностью, почти ремеслом. Ранее мы жили как пришлецы из других земель, устраивали набеги и жгли селения. Теперь же мы начали строиться, и строили не только стену, но и что-то вроде городских строений — кузню, загоны для захваченного в селениях скота и даже гончарню.