Песнь об Ахилле (ЛП)

И какие-то мгновения мы не думали об Агамемноне, о погибающих греках — были лишь ее маленькая ручка на моем животе и мягкость ее щеки под моими пальцами. Удивительно, каким это ощущалось правильным. Как легко я касался губами ее волос, мягких и пахнущих лавандой. Она привздохнула, устраиваясь уютнее. И я почти вижу свою жизнь в милом кольце ее рук. Я бы женился на ней и у нас был бы ребенок.

Возможно, если бы я не знал Ахилла.

— Я должен идти, — говорю я.

Она откидывает покрывало, освобождая меня, берет в ладони мое лицо. — Завтра будь осторожен, — говорит она.

 — Лучший из мужей. Лучший из мирмидонян. — Кладет пальцы на мои губы, предупреждая возражения. — Это правда, — говорит она. — И пусть так и будет. — Затем она ведет меня к стенке шатра и помогает проскользнуть под полотнищем. Последнее, что я ощущаю — прощальное пожатие ее руки.

В ту ночь я лежал подле Ахилла. Лицо его было невинным, спокойным во сне и мило мальчишеским. Люблю смотреть на него такого. Такой он — настоящий, искренний и бесхитростный, полный лукавства, но лукавства беззлобного. Он просто потерялся во всех этих речах с двойным дном, в речах Агамемнона и Одиссея, в их лжи и жажде власти.

Они опозорили его, привязали к столбу, затравили. Я погладил его лоб. Я бы освободил его, если бы смог. Если бы он мне позволил.

Мы проснулись от криков и грома. От грозы, что пришла из голубизны неба. Но дождя не было, лишь воздух, серый, сухой и скрежещущий, и рваные звуки ударов, словно хлопки огромных ладоней. Мы поспешили к выходу и выглянули. Дым, серый и сухой, плыл на нас с берега, неся запах обожженной молнией земли. Атака началась, Зевс выполняет свою часть договора, поддерживая троянцев своей божественной мощью.

Мы ощущаем дрожь земли — звук приближающихся колесниц, ведомых, должно быть, могучим Сарпедоном.

Рука Ахилла сжала мою, лицо его застыло. Первый раз за все десять лет троянцы угрожают воротам и вообще впервые троянцы пересекают всю равнину перед лагерем. Если они ворвутся за стену, они сожгут корабли — единственное средство вернуться домой, единственное, что делает нас войском, а не беженцами. Именно этого жаждал Ахилл вместе с матерью — отчаяния и потерянности греков без его поддержки.

Внезапного и неоспоримого доказательства его ценности. Но когда же с него будет довольно? Когда он остановится?

— Никогда, — ответил он, когда я спросил его об этом. — Никогда — до тех пор пока Агамемнон не попросит прощения или пока Гектор не придет в мой лагерь и станет угрожать близким мне. Я поклялся до того не вступать в битву.

— Что если Агамемнон уже мертв?

— Покажи мне его тело и я пойду в бой, — лицо его было невозмутимо, словно лицо статуи неумолимого божества.