Механизм пространства

Я совсем не хочу убивать Карно. Галуа был не от мира сего, таким суждено погибнуть еще в колыбели. Карно – гений. Он выслушает меня и поймет.

– Я огорчусь. Я ведь боюсь не войны, на которой станут убивать миллионами. Грядущего еще нет, оно не предопределено. Даже Нострадамус прозревал лишь возможные пути. Я вижу конечную цель – клоаку, куда эти пути вольются. Чарльз, вам нравится Будущее в виде клоаки, заполненной живыми помоями? Хотите весело булькать? Радуйтесь, что вам в ваших странствиях не довелось зайти туда, куда однажды зашел я.

– Клоака, сэр? Надеюсь, это аллегорический образ?

– Нет. Это страшный итог. Это вызов богу и дьяволу. Это человечество, залитое негашеной известью прогресса. И жгучая гниль готова в любой момент излиться вспять, в прошлые дни и века. В наши дни, Чарльз. Благодарите судьбу – вам не предлагали участвовать в Восстании Мертвецов…

Они свернули в переулок, ведущий в сторону Сены.

Смерть помахала им вслед костлявой рукой.

Шары задраивают люки

– Клаузевиц был великим человеком. Но, извините…

Темно-зеленый шелк на стенах. Темно-зеленая обивка кресел. Лаковые панели бюро с вставками болотного цвета. Золотые кисти штор напоминали эполеты. Кабинет был затянут в зеленый мундир. Он словно намекал:

«Помнишь ли, Торбен Йене Торвен? Не забыл? Помощник академика Эрстеда, датский шпион, ты ведь тоже носил такой мундир!»

…зеленое сукно (чужая форма, чужие погоны!) побелело от пыли. Пыль была всюду – на разбитой дороге, на телегах и экипажах, плетущихся вдоль обочины, на солдатских рубахах. Брошены пушки, рядом третий час пылится забытый всеми часовой. Армия уходила в клубящееся марево – протянувшись от горизонта, оно всасывало полк за полком.

Дождь ждали с утра. Редкие тучи сбежали на восток, указывая путь отступающим колоннам. К полудню дышать стало нечем. Воду во флягах берегли – колодцы опустели вчера, когда здесь прошли дивизии авангарда.

– Плохо быть немцем, – без всякого выражения сказал Карл Филипп Готфрид фон Клаузевиц. – Впервые я понял это шесть лет назад, отступая с батальоном принца Августа. Крестьяне в окрестных селах в один голос желали нам побыстрее сдохнуть. Потом батальон загнали в болото. А здесь, в России… Как бы мы ни старались, нас считают в лучшем случаем шутами. Как говорят местные, nemetz-peretz, kolbasa…

Сентябрь 1812-го гаркнул на всю Европу: «Французы в Москве, мадам и мсье!» Русская армия уходила Рязанской дорогой. Впервые за всю кампанию солдаты перестали отдавать честь офицерам. Штабная колонна где-то задержалась. Два никому не нужных иностранца в зеленых мундирах терпеливо ждали на обочине – рядом с орудиями, задравшими стволы в небо.

Ехавшие мимо казаки крикнули, что Москва горит.

– Война кончилась, господин полковник?

Торвен слишком поздно прикусил язык.