Родовое проклятье

 – вскинулась Софья, но Мерцалова оборвала ее резким жестом. Глядя в упор, низким, тяжелым голосом сказала:

– Кто-кто, а я-то смею. Думаешь, кто мне вот эту радость устроил? – она привычным движением погладила живот, и Софья задохнулась. Чуть слышно сказала:

– Воля твоя, ты врешь. Я тебе не верю.

– Не верит она… – недобро усмехнулась Мерцалова. – Думаешь, это от Васьки, дурака моего, подарок? Да ты посчитай хотя бы! Я с Васькой сошлась уже здесь, в Ярославле, когда уж на третьем месяце была. Разумеется, что ему не говорила, – зачем?.. Помнишь, что он тут устроил, когда узнал? Глупая ты какая, девочка совсем… Марфа твоя – та сразу же догадалась.

 – Мерцалова встала, подошла к едва освещенной красной лампадкой иконе Богородицы в углу. Медленно перекрестилась: – Вот тебе крест. Черменского ребенок. Осенью мы с ним в Калуге встретились, он как раз от своего купца избавился, а я за ангажементом ехала. Мы ведь с ним и до того как муж и жена жили, только вот исчез бесследно в один день, и – ни слова, ни письма. Я тоже сначала, как ты, ждала, мучилась, гадала – не случилось ли с ним чего… Уж забывать начала, вдруг раз! – в гостинице случайно встретились. Я так обрадовалась… Дура. Он утром сбежал, даже разбудить меня побоялся. Я поплакала, конечно, но потом уж решила, что сама виновата: знала, с кем связывалась. И через месяц только поняла, что в тяжести, да где концов-то искать… То письмо тебе от него… Я его прочла, не смогла удержаться. Как его фамилию на конверте увидела, сразу про все воспитание забыла. Отклеила на пару самоварном… Помнишь, еще соврала, что почтальон такое грязное принес?

– Помню, – едва смогла выговорить Софья.

Ей до сих пор казалось, что все происходящее – неправда, какой-то дурной, тяжелый сон, пришедший от усталости, но проснуться и облегченно вздохнуть никак не удавалось.

Мерцалова тем временем продолжала в упор смотреть на нее. Помолчав немного и не отводя взгляда, сказала:

– Две недели назад еще одно письмо пришло. Ни тебя, ни Марфы не было, я сама у почтальона взяла. Так же открыла, прочла, да вот… не смогла тебе отдать. Боялась, что ты повесишься еще сдуру.

– Еще одно?.. – непонимающе переспросила Софья. – Где же оно?

С минуту Мерцалова медлила.

Затем взяла со стола свою сумочку, открыла, вынула сложенный вчетверо лист дешевой гостиничной бумаги.

– Вот. Читай, что уж теперь. Может, и вправду надо было сразу отдать. Конверт я где-то потеряла, но почерк его ты узнать должна. Читай.

Письмо Владимира плясало в пальцах Софьи, буквы, написанные знакомым почерком, никак не желали прочитываться. Наконец они сложились в слова, слова – в строки, и Софья смогла пробежать глазами короткое письмо:

«Прости меня. В случившемся виноват лишь я один.