Шанс для злодейки

— С вашими волосами будет выглядеть… Изумительно… Их…Кх…

Улыбка померкла, взметнулись брови. Звучный голос Леонара сменился невнятным хрипом, в широко распахнутых глаза заметался ужас. Он схватился за горло, страшно царапая ногтями, словно его душили.

Крик Ханны ещё стоял у меня в ушах даже дни спустя. Надсадный, отчаянный, полный такой боли, что мы все должны были пасть бездыханными, поражённые её горем. Она кинулась к жениху, обливаясь слезами, звала его, пока не оттащили в сторону. Ей даже не дали поцеловать его в последний раз, опасаясь, что яд мог остаться на коже.

Она билась в чужих руках, как раненная птичка, а потом в односчастье затихла и обмякла — сломленный разум не выдержал.

Предосторожность оказалась лишней. Яд нанесли в сердцевину цветка, так, чтобы случайное касание не привело к плачевным последствиям раньше времени. Розу подсунули к специально отобранным для покоев герцога, зная, что тот не останется равнодушным к самому прекрасному из цветов. Отравитель хорошо знал его привычки.

Но едва ли предполагал, что всё произойдёт вот так, на всеобщем обозрении.

Однако, он был осторожен — память цветка не открыла ничего стоящего.

Согбеннаяя фигура в плаще, скрытые толстыми перчатками руки и гладкая маска, что полностью закрывает лицо. Даже не разобрать, мужчина то или женщина, заказчик или всего лишь исполнитель. Ни единого слова, ни единого звука, только сосредоточенное дыхание, с которым этот человек наносил яд на лепестки стеклянной палочкой. Служанка, что разбирала цветы, клялась и божилась, что никого подозрительного не видела. Она так испугалась сэра Броуза, что сдала кухарку, подворовывавшую мясо на кухне и гвардейцев, делавших ставки серебром на то, сколько ещё протянет король. Больше секретов у неё не нашлось.

Тело Леонара упокоилось в родовом склепе, воссоединившись с почившим дедом — едва ли хоть один из них был бы рад такому соседству. Бедная Ханна покинула двор, не в силах вынести сочувственное молчание, с которым встречали её чёрные одежды. А может, дело было и не в молчании, а в картинах счастливой жизни, что она рисовала себе в этих стенах.

Я не могла представить, каково ей сейчас.

Пусть Леонар не вызывал у меня тёплых чувств, пусть я сама пару раз подумывала, не отправить ли его в мир иной, всё это был совсем другой уровень размышлений.

А настоящая смерть равнодушно взирала пустыми глазницами — и хотелось держаться от неё так далеко, насколько только возможно.

Королевский двор не умеет долго печалиться. Сегодняшняя трагедия назавтра тонет в огнях и смехе, продолжается жизнь, и страх на мгновение отступает. У этих коридоров короткая память, а опустевшие покои быстро обретают нового жильца.