Сначала было весело

Но сил на то, чтобы добраться до двери и получить порцию, нет.

Из соседней камеры доносится Нинкин голос, который просит разрешения покормить меня.

– Молчать, молчать, молчать! Без разрешения рта не раскрывать!

Какая она все же замечательная. Настоящая подруга.

«Вот же низкорослая мразь!» – мысленно ругаюсь, до скрежета зубов сжимая челюсти, не позволяя родиться отчаянному воплю.

Раздача следует мимо моей камеры.

Простившись с мечтою о еде, я до боли сжимаю кулаки. Из ранок от впившихся в ладони поломанных ногтей выступает кровь.

Сердце отсчитывает удар за ударом, и они отзываются болезненной пульсацией пустого желудка.

Вздрогнув от неожиданности, я поворачиваюсь на шум.

Ко мне приближается уже знакомая толстушка со стаканом супа, накрытым хлебной краюхой, в одной руке и пластиковой бутылкой – в другой.

– Только быстро, – бросает злобно скалящий зубы Господин Кнут, закрывая дверь. Заброшенная им на плечо плеть зло качнула в моем направлении раздвоенный кончик, словно помня вкус крови и томясь жаждой испить ее вновь.

– Спасибо, – роняя слезы, шепчу я.

– Ну что ты, милая, что ты…

Поставив воду у ножки кровати, женщина подносит стакан к губам.

– Ну-ну… не спеши так, подавишься.

Отломив от краюхи кусочек, она кладет его в рот. И дает запить бульоном.

Внутри разливается приятное тепло.

Глаза осоловело косеют, веки наливаются тяжестью.

Сделав очередной глоток, я засыпаю.

Просыпаюсь я ночью. Если верить приглушенному свету в коридоре и многоголосому храпу.

Суп оказал чудодейственное воздействие на весь организм. Появились силы двигаться.

Шарю у изголовья. Пальцы задевают бутылку.

Тело болит ужасно. Горло опухло, каждый глоток дается с трудом.

Под лопатку колет. Сердце то замирает, и меня бросает в холодный пот, то начинает биться быстро-быстро, и по венам словно от «горячего» укола струится жидкий огонь.

Незаметно вновь соскальзываю в состояние дремы.

Мозг вроде бы отдыхать должен, а он в интенсивном режиме крутит кадры безумного фильма. Непрерывные метаморфозы, уследить за которыми невозможно. Взлетающая к потолку плеть оказывается черным, как смоль, вороном, чей огненно-красный глаз стремительно увеличивается, превратившись во вспышку, из которой выходит темный силуэт карлика, рука с плетью резко поднимается вверх…

На каком-то витке видения тело пронзает боль от воображаемого удара.

Дернувшись, распахиваю глаза.

Тускло помигивает лампочка в коридоре, из соседней камеры доносится сопение, откуда-то подальше – плаксивые всхлипы…

Свесив ноги, сажусь.

В голове немного гудит, обстановка покачивается из стороны в сторону, но в целом лучше, чем можно было надеяться. Спина печет и чешется, но это скорее благоприятный знак, чешется – значит заживает.