Сначала было весело

Можешь по разу ударить троих самых виноватых. На твой выбор… Ах да. Себя бить нельзя. Приступай!

Взяв плеть, Нинка растерянно переводит взгляд с Господина Кнута на предмет в руках, потом на ряд оголенных тел, тянущийся по обе стороны.

– Не заставляй остальных ждать тебя. Желающих много, – торопит карлик.

Вздохнув, Нинка подходит к бородатому мужику, стоящему почти у самой двери на надзирательскую половину. Шумно вздохнув, она бьет его по спине.

– И что ты делаешь? – разводит руками надсмотрщик. – Это не наказание, а поощрительное похлопывание. Будем считать, это проба кнута.

А теперь ударь так, чтобы остался след.

Мужик дергается, ойкает.

Карлик подходит, присматривается к белой полосе, на глазах наливающейся краснотой.

– Вот это сойдет. Только больше души в удар вкладывай, больше…

Нинка переходит к парню, стоящему рядом с бородачом.

Взмах плети, свист, звонкий шлепок…

Звенят о решетку наручники.

– Все, – дрожащим голосом произносит подруга, протягивая карлику плеть.

– Это только два, – качает тот головой. – Поглаживание не считается.

Закусив губу, девушка решительно приближается к следующему в ряду мужчине, отделенному от парня, которого только что ударила, толстушкой и Ольгой.

– Вот теперь все, – довольно произносит Господин Кнут, отбирая плеть. – Тебе ведь сразу стало легче?

– Поскольку ты была первая, а значит, раскаяние твое самое искреннее, то ты можешь вернуться в камеру. У остальных такой возможности не будет.

Нинка возвращается в камеру. Карлик закрывает ее и, отстегнув от решетки наручники, засовывает в карман передника.

Мордоворот флегматично созерцает происходящее, не выпуская из рук автомат.

– Итак, – вопрошает Господин Кнут, – кто следующий изъявит желание доказать искренность раскаяния?

– Я готов доказать раскаяние, – тотчас отзывается Боксер.

При этом взгляд, которым он одарил меня, выдает его намерения лучше любых слов.

– Прекрасно, – открыв наручники, говорит Господин Кнут.

Желудок словно криогенной заморозке подвергли. С трудом удерживаясь на ногах, крепко зажмуриваюсь и втягиваю голову в плечи.

Предчувствия не обманули.

Максим, мстя за унижение и боль на оргии, бьет сильно и жестко. Конец рукояти впечатывается меж ребер, а раздвоенный язык бича, обвив тело дважды, рассекает кожу под правой грудью.

Заорав, пытаюсь отпрянуть от мучителя, но наручники не дают даже опустить руки, чтобы защитить грудь.

В живот словно пару раскаленных игл воткнули. Спина пылает.

– Два, – считает карлик, похихикивая.

Упав на колени, вою от боли. На ковер под ногами падают алые капли.

Но Боксер наносит еще один удар.

– К решетке, живо! – бросает Мордоворот.

Максим, скрипя зубами, возвращается на место.

– Кнут, – требовательно протягивает руку низкорослый надзиратель.