Сначала было весело

Во-первых, прокрасться в комнату, когда никого нет, и, открутив решетку, сбежать.

Во-вторых, оставшись наедине с Мордоворотом, каким-то образом вырубить либо убить его, и дальше по плану: решетка, вентиляционная шахта и свобода.

Подумав, я пришла к выводу, что «в-третьих» данным планом не предусмотрено.

Так что придется выбирать из двух вариантов.

Проникнуть сюда в отсутствие хозяина – слишком большой риск. Перемещаться по коридору одной мне иногда позволяют, но без присмотра надолго не оставляют. Скройся я с глаз, кто-нибудь сразу кинется искать.

Остается уединение с Петром Евгеньевичем и его устранение.

Удары тяжелыми предметами по голове как возможность не рассматриваю. Такого лишь кувалдой свалишь. Да и то лишь такой, что я и не подниму. Напоить? Сомнительно, но попытаться можно. Усыпить? Только где раздобыть снотворного…

Встрепенувшись, я едва не хлопнула себя по лбу.

У меня же припасен крысиный яд.

Можно приготовить Мордовороту ужин, накормить ядом, подождать, пока подействует, и бежать. Подперев предварительно дверь изнутри. Подумают, что он со мною развлекается, и не сунутся.

Какое-то время…

Заметив мое оживление, надзиратель интересуется его причиной.

Запнувшись на мгновение, произношу:

– Мне в голову пришла одна мысль.

– Если уж газетные статьи можно отнести к художественной литературе, то и любой учебник истории тоже можно.

– Не любой, – возражает Мордоворот.

– Потому что они в своей основе написаны скучно, а это уже признак нехудожественной литературы. Одной фантазии мало.

Развивая мысль, Мордоворот отнес «Войну и мир» Толстого к учебникам, а не к художественной литературе.

– Но ведь Толстой – классик!

– И я бы добавил, один из самых толстых классиков.

Мало кто такие увесистые кирпичи ваял. Но это не меняет моей точки зрения.

Увлекшись низвержением авторитетов, собеседник переключается на монолог. Он сам вспоминает какие-то утверждения, сам их громит в пух и прах…

Слушаю, не перебивая, открыв рот.

Смочив пересохшее горло, Мордоворот подливает вина и принимается рассуждать о поэзии, как-то незаметно перескочив с одного на другое. Что-то цитирует, отстаивает свою точку зрения…

Я внимаю с благоговейным блеском в глазах, с неприкрытым восторгом приоткрытых в изумлении губ, а мысли блуждают далеко-далеко.

Они мечутся от спрятанного под ковром пакетика с ядом к вентиляционной шахте и к обитой дерматином двери с цифрой «45». Время от времени появляется опасение, что гостеприимный хозяин перейдет от поэзии к плотским утехам, но он таких поползновений не делает. По всей видимости, возможность высказаться пьянит его куда больше. В глазах, обычно непроницаемо холодных, появляется блеск азарта. На щеках проступает багрянец.