Безжалостное обольщение

— Однако мог случиться пожар, — задумчиво оглядывая обгоревшие черные доски на палубе, сказал Доминик, — если бы не нашелся кое-кто, кто быстро соображает. — От его улыбки Женевьева зарделась: в конце концов, она здесь не так уж бесполезна. — Но это вовсе не значит, что тебе следовало оставаться на палубе, — добавил капитан.

— Но ты не отдавал мне приказа идти вниз. — напомнила Женевьева.

— А ты воспользовалась моей занятостью, — парировал Доминик, доставая из кармана носовой платок и слюнявя уголок. — Ты похожа на трубочиста. — Он стер пятна сажи с ее лица. — Платье тоже испачкано.

Тебе придется просить Сайласа выстирать его.

— Но тогда я должна буду оставаться в постели, пока оно не высохнет, — запротестовала Женевьева. — Это несправедливо! В награду за мою борьбу с огнем…

— Нет? — Его брови вопросительно поднялись, взгляд стал дразнящим. — Я бы сказал, что это в большей степени зависит от того, что ты собираешься делать в постели. Или ты не рассчитывала на компанию?

— Я думала, ты будешь занят своими делами здесь. — В ее глазах мелькнула озорная искорка.

— Несколько часов здесь обойдутся и без меня.

Почему бы тебе не отправиться прямо в каюту, не отдать платье Сайласу и не лечь в постель? Я присоединюсь к тебе через несколько минут.

— Да, месье, — сказала она, отдавая честь, как юнга. — Как прикажет месье.

Ухмыльнувшись, Женевьева быстро ретировалась. Сайлас отчитал ее за испачканное платье, словно она была школьницей и порвала свой воскресный наряд, лазая по деревьям. Было ясно, что ее подвиг с пожарным ведром не казался матросу достаточным основанием для надругательства над его портновским искусством.

До Пунта-Горда они добрались утром на четвертый день пути, и Доминик почти сразу сошел на берег.

Женевьева умоляла взять ее с собой, но тщетно. Он не поддавался ни на лесть, ни на надутые губки, ни на вызывающую задиристость и терпеливо, не повышая голоса, как умел, когда было нужно, безоговорочно отвечал отказом на все ее просьбы. И это спокойствие бесило Женевьеву едва ли не больше, чем сам отказ, но продолжать докучать ему было так же бессмысленно, как биться головой о стену, поэтому пришлось смириться с тем, что она останется на корабле и ей придется лишь с тоской вглядываться в маленькую рыбацкую деревушку на берегу.

Место казалось абсолютно безобидным: домики, дремлющие под солнцем, перед ними возятся в пыли детишки, женщины с непокрытыми головами несут корзины, полные рыбы, на берегу — гибкие, загорелые рыбаки… Над деревней витал дух нищеты — полуразвалившиеся лачуги, судя по всему, единственный пыльный проселок, и нигде никаких следов присутствия испанских властей, которым скорее всего было наплевать на столь ничтожный «прыщик» на поверхности земли.