Мы знаем, что ты помнишь

 – Не помнишь, всплывало ли в связи с этим делом имя некоего Трюггве Нюдалена?

– Ну мы, конечно, допросили тьму народа, кто что видел или слышал, но это было больше двадцати лет назад, так что ты уж меня прости, если я вот так с ходу не вспомню.

– У него за спиной был тюремный срок за сексуальную эксплуатацию, согласно той юридической мере наказания, которая полагалась в то время. Я читала приговор суда. Семь парней, девушка, которая находилась без сознания, и разорванное влагалище. Раз прочтя такое, уже никогда не забудешь.

– Вот черт. Нет, я ни о ком ничего такого в тот раз не слышал… Но я припоминаю один случай, кажется, это произошло в более северных регионах страны.

Потом именно из-за него поменяли эту статью Уголовного кодекса, если это, конечно, то самое. А ты уверена?

– Почти.

На другом конце стало тихо."

"– Ты наверняка помнишь, что смерть Лины Ставред не походила на обычное убийство, – проговорил наконец Эйлерт. – У нас не было ни тела, ни места преступления. В первые дни она считалась пропавшей. Так было до тех пор, пока у нас на руках не оказались кое-какие факты, которые указывали на Улофа Хагстрёма.

После чего дело об исчезновении превратилось в расследование убийства. Доказательства были убедительнее некуда. Оставалось получить признание, и дело можно было считать закрытым. Я был в числе тех, кто беседовал с родителями девочки, так что можешь быть уверена, этот случай я хорошо запомнил… А что ты, собственно говоря, здесь ищешь?

– Не знаю, – призналась Эйра, – просто его имя всплыло в связи с одним расследованием…

И тут же пожалела о том, что позвонила, когда услышала в трубке свои собственные слова. Словно эхо перебросило их обратно через реку, из Клокестранда, где у Эйлерта Гранлунда была своя избушка, сюда, в Лунде.

В этих словах как будто звучало недоверие.

– А, ладно, не бери в голову, – поторопилась добавить она. – Прости, что потревожила тебя так поздно.

– Ничего страшного, – радостно откликнулся Эйлерт, но в его голосе прозвучала какая-то неуверенность, сродни той, с которой он говорил о пенсии и птицах. – Мне ты всегда можешь позвонить, ты же знаешь.

Раскат грома ворвался в его сон и пробудил к жизни. Он встряхнулся и вскинул упавшую на грудь голову. Прямо перед ним – широко распахнутая дверь веранды.

Загустевший от гари воздух. Должно быть, где-то неподалеку разбушевалась гроза.

Улоф перебрался на диван, чтобы с него смотреть, как молнии перечеркивают громаду неба над рекой. Сидел и ждал дождя, который все не начинался.

Боль в затылке – к дождю, любила приговаривать мама. Перед дождем у нее еще ныли все суставы, она была просто ходячим прогнозом погоды. Только солнечный свет никогда не причинял ей боли.

Он огляделся в поисках пса – должно быть, спит в каком-нибудь углу.