Роза

Ее крохотное невесомое тело, отягченное болезнью, беспокоило меня.

Странно, думала я, она снилась мне всего лишь однажды. Во сне я звала ее, но она стояла ко мне спиной и ее поза выражала животное недовольство. Так ведет себя измученная вниманием и тычками собака. Она тихо рычит, но не двигается с места. Единственное, чего она желает, – чтобы ее оставили в покое.

В дни, когда не было работы, я пролеживала на диване и медленно думала о ней. Мне казалось, что я постепенно превращаюсь в нее. Я знаю, что нельзя превратиться в другого человека, но можно с помощью воображения выстроить с ним связь и попытаться представить, каково быть другим.

В самых тяжелых состояниях я чувствовала связь со Светланой. Я словно обросла еще одной кожей – такой же землистой и плотной, как у нее. В моем теле образовался еще один костный каркас, и на него наросло ее мясо. Возможно, думала я, мне так тяжело именно от того, что во мне живет еще один человек.

Я начинала писать о ней. Но черновик в приложении и в заметках айфона вызывал отвращение. Когда я открывала его, мне казалось, что текст сочится черной ядовитой жидкостью. Я чувствовала запах перегнившей плоти.

Текст злил меня, но я упорно, раз за разом, заводила новый документ и писала. Первый черновик я начала четыре месяца назад, но заглянуть в него я боюсь. Я писала его в полусне, не совсем отдавая себе отчет в том, что делаю. Мне кажется, я писала его лишь для того, чтобы почувствовать, что я существую.

Второй черновик я начала около двух месяцев назад. Я с одержимостью смертницы курила на балконе крепкие сигареты и писала по несколько строчек, эти строчки были паузами между курением. Болезнь обострялась, и я начала терять зрение.

Я писала наугад, не читая то, что получается. Меня злила моя собственная немощь и злило то, что внутри меня так много темноты, которую я не могу оформить. Внутри меня блуждала боль. Она занималась в крестце и постепенно, очагами, поднималась в голову. Написав абзац, я делала отбивку дефисом и начинала заново один и тот же текст.

Мигрень не давала мне открыть глаза. И я, зная, что сигареты ее усугубляют, все равно продолжала курить одну за другой. Эта жажда боли и никотина поглощала меня, в своей дымной голове я смотрела на ее комнату с диваном и тяжелыми синтетическими шторами.

Светлана лежала в ней, и я рассматривала ее затылок с небрежно забранными волосами мышиного цвета. Комната пылала: на полу рябил ворсистый ковер с красным узором, а ее диван был застелен китайским покрывалом с флуоресцентными бутонами. Ее халат синтетического шелка переливался в дымке моей головы. Я одновременно была ею и собой. Я одновременно была во времени смерти и тут же пыталась оживить свои онемевшие пальцы на ногах.

Светлана часто говорила, что скоро сдохнет.