Роза

На молочной кухне было душно и сладко пахло сливками, меня немного мутило от этого запаха. Казалось, что все здесь – и обитый жестью стол раздачи, и коричневый линолеум, и голубые стены – пропитано душным телом и приторным молоком. Я знала, что на молочной кухне дают специальные смеси из молока животных, но я представляла, что где-то там, в глубине кабинетов, лежит белоснежная матка-молочница. Тысячи ее сосков подцеплены к пластиковым молокоотсосам. А в теплую складку на животе работницы кухни кладут сырое красное и розовое куриное мясо, засыпают гречку и раскисший от влаги белый хлеб.

Из всего этого получается молоко для младенцев, груди матерей которых иссякали.

Часто Светлана просила меня вымыть замоченные бутылочки, и я, еле удерживаясь от рвотного позыва, счищала белые полосы жира щеточкой. Запах молочной кухни я приносила на одежде, и он еще долго стоял в квартире вместе с теплым запахом младенческого тела и сладковатым запахом детских испражнений. Смотря на то, как Светлана мучается с кормлением грудью, мать говорила, что ей еще повезло с сосками, Светланины соски были крупными, соски матери были крохотными и розовыми.

Утром после моего рождения нянечка в роддоме принесла матери новое вафельное полотенце и велела растирать соски, чтобы я своим маленьким ртом могла ухватить их и сосать молоко. Это молоко было с кровью, говорила мать. А у меня просто еле течет, разочарованно говорила Светлана, застегивая молнию халата из синтетического бархата.

Я посмотрела на Светлану, она замолчала и постаралась незаметно убрать слезы, выступившие на глазах. Она говорила в полной тишине, но никто словно бы не слышал ее. Бабка продолжала сосредоточенно жевать хлебную корку, а мать, точно замороженная, смотрела в стену, крутя рюмку.

Никто не слышал ее, словно все во время ее рассказа оглохли или переместились в другое место. Я смотрела на нее, смотрела в ее большие коричневые глаза, отороченные жирно покрытыми тушью ресницами. Светлана сжала свои тонкие белые губы. Ей было больно, и ее чувство передалось мне, воздух стал тяжелым и скупым. И я медленно и тихо проговорила, что ничего не знаю о снах. Мне и самой хотелось сделать вид, что я не слышала ее речи. Но не могла отвернуться от нее и не могла оставить ее одну в этом темном проживании ее беспомощности и горя.

Раньше мне казалось, что тьма, по которой путешествует Светлана, – это неподвижное пространство. Возможно, тьма зарождается за кромкой леса. Там, где начинается непроходимая тайга. Но уехав из Усть-Илимска, я убедилась в том, что это не так. Где бы я ни была и что бы ни делала, она путешествовала внутри меня. Часто она обступала меня произвольно, я оказывалась в самой ее глубине. Наблюдая за собой, я пришла к выводу, что она – неотъемлемая часть меня.