11
0Выправка, стать, чёткие, без блядомудрствований, рассуждения.
Но не был он и гротескным солдафоном из анекдотов. Ему были свойственны широта кругозора, гибкость мышления, способность понимать и выслушивать чужую точку зрения. Именно поэтому он пользовался уважением всех.
Блатные и администрация учреждения, вплоть до Хози включительно, все видели в нём фигуру и все считались с ним.
Андрей Владимирович стал для меня тем небольшим усилием, которое было нужно мне, чтобы я всё-таки решился на тот шаг, который я сделал.
Я был готов, я созрел, я принял решение, но чего-то совсем немного мне не хватало.
И я вздохнул с облегчением, правда, когда однажды, после очередного нашего разговора, что надо ехать, он вдруг сказал твёрдо:
— Ну всё, тогда завтра утром идём к операм.
Всё. Точка была поставлена. Сомнения отброшены, колебания пресечены.
И мы начали ходить к операм.
Мы ходили, ходили, ходили, ходили.
Меня одного опера бы, наверное, прогнали на второй раз.
Сказали бы: хватит сюда ходить, сиди и жди, ты в списках.
А в списках у них было к тому времени 108 человек, и они по крупицам отбирали оттуда людей в формирующиеся партии. Я бы, наверное, так и потерялся в этом списке.
Но Андрея Владимировича они прогнать не могли. Не тот был человек. Не та фигура.
И мы ходили, ходили, ходили…
И так было до того дня, пока сам начальник оперов, встретив нас на лестнице в штабе, не сказал нам: вы в списке, и вы едете однозначно.
И Андрей Владимирович каким-то своим чутьём уловил, что это так.
Мы возвращались на швейку, шёл дождь.
Я шёл нахохлившись, как злобный воробушек, а он… А с него будто лет десять слетело. Он прямо воспрянул духом. Это был совсем другой человек. Не уставший, старый зэк с потухшим взглядом, а снова тот бравый капитан из ЗГВ.
Я скептично сказал: да болтает он, Андрей. Нет ему веры. А он сказал: «Нет. Я его глаза видел. Он со мной не как с зэком говорил, а как с офицером».
Вот прямо так и сказал.
Я махнул рукой. Эк тебя понесло, Владимирович.
А через три дня нас и ещё троих дёрнули в оперчасть, снова переписали наши данные и сказали: готовьтесь. Вы едете с июльской партией.
А потом мы сидели в курилке на промке, и я смотрел на окружающие меня цеха, кучи досок, горы опила и поверить не мог, что это все на самом деле не сегодня, так завтра станет перевёрнутой страницей.
— Самое страшное в моей жизни уже случилось, — сказал Андрей Владимирович.
Я отвлёкся от своих мыслей и повернул к нему голову.
— В 1997-м. У нас с Наташей был один-единственный сын…
Он никогда не рассказывал мне о детях.
Просто чуть-чуть приоткрыл что-то.
А потом пришёл день, когда дневальные по всем баракам, где были добровольцы, скомандовали «С вещами в штаб».
