Табу на любовь

Я тебя грохну! Видит Бог!

— Да не кипятись, бро! — еще громче смеялся мой тупой, упрямый брат-идиот. — Там ни на одном плакате нет ее лица. Зато девочке будет приятно. Смотри из окна да любуйся!

— Ни на одном? Да ты издеваешься! — заорал я, выскакивая из машины.

Стоя посреди тротуара, как последний придурок, я вертел головой, пытаясь отыскать и другие билборды.

— Прохор, увижу — удавлю! — пообещал я.

— Не благодари! — вместо прощания заявил младший брат и сбросил вызов.

У меня не было слов. А руки так и чесались придушить мелкого пакостника.

Я не хотел возвращаться в прогретый салон автомобиля. Принялся вышагивать, нарезая круги от подъезда и до машины. Всего метров сто, не больше. Но я понял, что начал успокаиваться.

Ровно до того момента, когда я решил вернуться в тачку. Подъездная дверь хлопнула, словно привела меня в чувства.

— Твою мать! — процедил я, ускоряя шаг.

Но не успел. Женщина уже села в ожидавшую ее машину и уехала. Я прекрасно видел выражение триумфа на ее лице. Видел, с какой надменной и ехидной улыбкой она смотрела на меня.

— Сука! — прошипел я, провожая взглядом дражайшую тещу.

Иолана Несторова прекрасно знала, если ее дочь я могу прижать к ногтю, то ей самой — ничего не будет. Эта стерва может измываться над девчонкой сколько душе угодно.

Да хрен угадала! Я не позволю ей! Через мой труп!

Наплевав на все планы, тщательно продуманные ходы, я мчался вверх по лестнице. Знал, что после встречи с мачехой моя Ратти там, одна.

У меня не было ключа от ее квартиры. Пришлось так, тупо жать на кнопку звонка и надеяться, что девчонка отроет.

Слезы все еще струились по ее щекам. Губы дрожали. А волосы короткими прядями облепили лицо.

— Уходи! Убирайся! — потребовала она.

Как ножом по живому. Дрожь в голосе убивала. Никакая физическая боль не сравнится с той, что ворвалась в мою душу.

Не мог я повернуть обратно. Не мог. Только вперед.

Шагнул. Подхватил. Прижал.

Она сопротивлялась, изворачивалась, но ее пальцы вцепились в ткань моей рубашки. Девчонка смотрела на меня снизу вверх, а ее губы дрожали. Всего мгновение, и она опять разразится рыданиями.

Действовал инстинктивно. Схватить. Защитить. Успокоить.

— Девочка… девочка моя… — выдохнул я, крепче прижимая ее к себе.

Ее волосы выскальзывали из пальцев, словно стали вдруг чужими. Боже! Зачем она их остригла?!

Но сейчас не это главное. Совсем не это. Позже. Не сейчас.

— Не твоя! — затрясла головой Ратти, всхлипывая, но не вырываясь из моих рук. — Дашка твоя! Не я!

— Ты! Только ты! — шептал я, уткнувшись ртом в ее висок, дыша ее запахом, чувствуя, как по жилам ревет и бушует кровь. — Ты одна!

Я повторял вновь и вновь одни и те же фразы. А она трясла головой. Всхлипывала. Скулила. Как крошечный побитый щенок. И не выпускала из захвата пальцев ткань моей рубашки.