Удержаться на краю

Даже не взглянув на полицейских, дама кивком отправила Ирину в спешное путешествие по лестнице, ухватила пацана за руку и потащила вниз. Тот покорно пошел, по пути освобождая карманы от улик: на лестницу посыпались фантики, части какой-то игрушки, звякнуло что-то металлическое, покатился тюбик с клеем.

Реутов подождал, пока странная процессия спустится, и поднял звякнувший предмет.

Это была гильза. Новенькая, блестящая. Стреляная.

Похороны длились вечно.

Яма, вырытая там же, где была похоронена мать, воняла потревоженной кладбищенской землей, а она имеет свой собственный запах, который не встретишь больше нигде – травы, прелых листьев и старой смерти.

Люба с ужасом заметила почерневший краешек старого гроба, и ее замутило. Когда мама умерла, на кладбище они с Надей не были – бабушка решила, что им это ни к чему, и Люба понимает, что та оказалась права.

Но сейчас прошлое догнало Любу, и этот почерневший краешек гроба, в котором находилась мама, оказался тем перышком, которое сломало спины всех верблюдов, поддерживающих ее самообладание.

Она сжала руки в кулаки, костяшки побелели.

Гроб с телом Нади поставили у края свежей ямы.

Люба тронула руку сестры. Солнце, как назло, было сегодня в ударе, и рука оказалась теплой, почти живой, если бы не желтое страшное лицо с черными кругами вокруг глаз. Надя была сама на себя не похожа, но ее рука… и следы красок вокруг ногтей…

Люба вцепилась в край гроба, чтобы не упасть, голова кружилась. Кто-то подошел сзади, подхватил ее, и эти теплые сильные руки держали ее в вертикальном положении, пока Надя прощалась с небом и весной навсегда.

Кто-то подходил, бормотал соболезнования, но Люба никого не видела.

Все обиды, которые копились между ней и Надей, казались неважными и ненастоящими, в сухом остатке она осталась без сестры. Теперь только она помнит их кукольные чаепития, разговоры, и… не важно, все уже не важно.

– Любочка Дмитриевна, нужно закрывать гробик.

Это распорядитель, до сих пор его не было видно, а он здесь, оказывается.

Люба отпустила край гроба и снова взглянула на то, что лежало внутри. Это не Надя, а пустая оболочка, изношенная и разрушенная, а Нади в ней давно нет.

Она тронула руку сестры, нагретую солнцем:

– Пока, Надь.

Увидимся.

Люба накрыла сестру кружевным покровом и отодвинулась. Ей хочется снова взглянуть на сестру, ведь она ее никогда больше не увидит, но откидная крышка глухо стукнула, закрывая Надю от всего живого, тускло блеснул на солнце лак. Люба видит, как гроб опускается в недра ямы, и думает о том, что все это неправильно. Тело должно не гнить где-то, а просто исчезать, потому что этот страшный ритуал оставляет незаживающую рану.

– Давай, малыш, держись, осталось немного.

Это Леонид обнимает ее, не дает упасть.