Время стрелять

Лицо у него такое, что ли, специфическое? Вы знаете, я уже давно заметил, что у извращенцев и наркоманов, а еще у артистов немного, да и у депутатов тоже бывает, — у них такая речь особенная, как бы замедленная, и манеры тоже такие не совсем мужские…

— Ну, это, Боря, все-таки особый разговор, и мы к нему, может быть, потом вернемся, а сейчас давайте все-таки продолжим по нашей основной теме, — Герман в последний раз затянулся и мягко, даже как-то осторожно, затушил сигарету в медную пепельницу в форме клевера. — Насколько мне известно, до романов с мальчиками у Ростислава пока дело не дошло, хотя в его истории, честно вам признаюсь, трудно сказать, что было бы меньшим злом.

— А что же может быть меньшим злом, чем совращение малолетних? — удивилась Морошкина и отправила свой окурок вслед за окурком главврача. — Может быть, я отстала от жизни?

— О, Софья Тарасовна, вы к нам определенно не зря пришли! — воздел указательный палец в потолок Деменцев. — Много лет назад Ростислав Евдокимович расчленил своего родного племянника, после чего основательно его продегустировал.

Качева арестовали, завели на него уголовное дело, направили на судебно-психиатрическую экспертизу, в результате которой его признали психически больным человеком и определили на принудительное стационарное лечение в одну из больниц подобного типа. Все эти годы Ростислав Качев направлял письма во все инстанции, доказывая, что он уже полностью излечился, и клятвенно обещал больше никогда не совершать подобных «непростительных ошибок». Причем он не один хлопотал о своем освобождении, вторым инициатором была его сестра. Через восемь лет их совместные усилия увенчались успехом, Ростислав Евдокимович покинул больницу. Но на свободе ему долго находиться не удалось. Через месяц сестра написала заявление о том, что ее брат выслеживает ее младшего сына, планируя совершить с ним то же самое, что когда-то уже совершил со старшим. Предположения сестры подтвердились, и Ростислав Качев оказался вновь на длительном лечении, на этот раз в нашей больнице.

— А почему все его письма написаны разноцветными фломастерами, с разными выделениями то букв, то слов, то целых строчек? — Борис внимательно смотрел на последний кекс, оставшийся на блюдце, но, видимо, не решался его взять. — Я кое-что успел прочитать, пока они были в руках Станислава Егоровича, но чего-то не совсем понял, о чем там идет речь.

— Это действительно не всем понятные сочинения, — одобрительно покачал головой психиатр.