Жнецы Страданий (СИ)

Нервный смешок слетел с губ послушницы.

Сколько-то еще указывать будет? Одним Хранителям ведомо. Вот вздернется она сейчас. А потом что? Он ведь и в посмертии не оставит. Отдаст, вон, выученикам — вразумляться, как покойников поднимать.

Но даже не эти беспорядочные мысли заставили девушку отложить в сторону вожжи. Она снова вспомнила, как стояла вот здесь, на этом самом месте, и говорила с Клесхом. Опять всплыли в памяти его слова о том, что нет в Цитадели того, кто может ее побить.

Вот ведь дура записная! Наставник ее — крефф, он умеет видеть Дар каждого выученика, но сколько он раз говорил им — сила без умения, как повозка без оглобель.

А Лесана возомнила о себе не весть чего, однако же, позабыла, что Даром своим и управлять толком не умеет. Один раз всего и воспользовалась с толком — когда с упырем билась. Да и то лишь после того, как он ей кусок спины выгрыз.

От осознания собственной глупости и того, что из-за этого накликала на себя беду, девушка глухо застонала. Ее раздирали одновременно стыд, боль, досада, гадливость и отчаянье. Как жить теперь? Как? Со стыдом своим в сердце, с воспоминаниями этими, с пониманием, что сама беду приманила?

На лестнице послышалось шарканье и натужное кряхтенье.

А через пару мгновений в башню ввалилась едва дышащая Нурлиса. Платок с головы у нее сполз, руками бабка цеплялась за каменные стены и, зайдя, замерла в проеме, пытаясь отдышаться и одновременно с этим тряся кулаком:

— Ты… кобылища молодая… совсем очумела… бабку старую…

Она тяжело опустилась на сундук, обмахиваясь подолом передника.

— У-у-у, племя беззаконное! Иль я вам коза молодая — по лестницам скакать? Чего глазами лупаешь? Я тебя еще у конюшен заприметила! Медом вам что ли эта башня помазана? Ну? Чего молчишь? Иль передумала заместо колокола висеть?

Старуха, кряхтя, подняла вожжи и потрясла ими перед носом Лесаны.

— Не хочу, — глухо отозвалась та. — Ничего не хочу.

И уткнулась лбом в коленки.

— Как это «не хочу»? — закипятилась Нурлиса. — А кто хочет? Я, что ли, хочу каждый светлый день дрова таскать да печи топить, да вам, олухам, сопли подтирать? Надо оно мне — старой — в мыльнях и подмывальнях порядок наводить, а? Чего еще удумала?

Девушка в ответ глухо застонала, изнывая от нежелания говорить, объяснять, оправдываться.

Ей сейчас более всего хотелось забиться в какой-нибудь угол и сидеть там, не видя, не слыша, молча.

— Ты что это? — голос старухи разительно переменился, сделавшись из сварливого озабоченным, даже растерянным. — Случилось что у тебя? Я-то, дура старая, решила, ты от тоски по подружайке вздернуться решила. А тут, гляжу, дело иное. Ну-ка, говори! Как есть говори, молчунья треклятая!

И сухие руки затрясли выученицу.

— Не из-за нее я… — ломким голосом ответила та и опять отвернулась.