Жнецы Страданий (СИ)

Целительница перевела взгляд на молчавшую до сей поры Лесану.

— Дай, я, — и подруга потянула из-за пояса тяжелый боевой нож.

Воспитанница Майрико ахнула, а Ихтор сухо сказал:

— Она БОИТСЯ! — рявкнула Лесана. — Долго ему еще маяться?!

Айлиша подняла трясущуюся руку. На кончиках пальцев вспыхнуло ослепительное голубое сияние. Девушка приблизилась к истерзанному ратнику, склонилась. Искать сердце ей не пришлось. Оно — жалко трепещущее — было видно через разорванные ребра.

Яркий свет лился с узкой ладони, прозрачный, пламенеющий, прямой, как клинок. Девушка зажмурилась.

И тут горячая и сильная рука креффа перехватила ее холодную и дрожащую и направила удар в грудь умирающему.

Холодеющее тело вздрогнуло и безжизненно вытянулось. Все.

— А говорила — не сможешь, — в макушку Айлиши уткнулся жесткий мужской подбородок. — Дарить легкую смерть в первый раз всегда тяжело. Потом привыкаешь. Идем, я тебя до мыльни провожу.

— Я убийца… — всю дорогу, покуда шла по коридорам, шептала девушка.

«Душегубка!» — билось в голове, покуда она смывала с себя пот и кровь.

Крефф дождался, куда ученица выйдет, ни слова не говоря, довел ее до покойчика.

Заставил выпить чего-то горячего, терпкого. Айлиша задохнулась, закашлялась и повалилась на лавку.

И снова она бежала по разрушенной безжизненной Цитадели. И снова слышала детский плач. А надрывный крик Лесаны: «Долго ему еще маяться?!» мчался следом, бил в спину, заставлял захлебываться слезами и ужасом.

Когда она проснулась — и сама не поняла. В студеннике дни короткие, да из-за ставней света не видно. Хотя… ей теперь все равно было — день или ночь на дворе. Не об этом думалось.

А о том, что одиночество, оказывается, может душить.

Как будто сжимает горло невидимая рука и нет сил сделать вдох. И сердце бьется бешено, и грудь болит, и тело сотрясает дрожь. И хочется одного лишь — вырваться из тяжелых, давящих стен, и бежать, бежать, бежать… Куда угодно, но бежать. Ускользнуть из древней крепости, что по капле высасывает жизнь. Хоть на мгновение оказаться на свободе, где нет окровавленных тел, синюшных покойников, нет живых, но безнадежно мертвых в душе людей.

На волю! Прочь, прочь, прочь!

Айлиша бежала по темным коридорам, рвалась, как птица из силка, в снежную пустоту.

Забыла о любимом, о каре за побег из Цитадели, о Ходящих. Ни о чем не вспомнила. Запамятовала даже обуться. Как была босая, в измятом ученическом платье, без кожуха, выскочила на мороз, пролетела мимо стоящего у ворот стража из старших выучей и помчалась в холодный безмолвный лес.

Кто знает, сколько неслась беглянка, не чувствуя под собою ног, не ощущая холода. Только молнией ударило в висок: «Тамир!» И, будто на стену напоролась со всего размаха, упала в сугроб. Как могла забыть о любимом? Как? Нет ответа.