Параллельные (СИ)

Впрочем, даже это меня особо не спасло, когда в следующий момент дверь в реанимацию распахнулась (а мы могли быть только в ней) и в палату ворвался растрёпанный Нечаев. За ним неслась возмущённая женщина в белом сестринском костюме:

— Это реанимация, что вы себе позволяете?! Здесь же стерильно…

«Плевать он хотел на вашу стерильность», — вскользь подумалось мне, прежде чем мой взгляд встретился с Илюхиным. Дыхание опять сбилось, а сердце замерло в груди… Дай оно сейчас остановку, я бы даже не удивилась, услышав противный писк кардиомонитора. Но моё сердце оказалось крепче, чем я предполагала.

Его глаза цвета вязкого шоколада уносили меня куда-то на глубину, где он тонул — от боли, вины и отчаяния. Отчего-то сегодня его эмоции читались проще обычного. Как если бы всё было на поверхности… Воспоминания, всё это время прятавшиеся в пелене моего сознания, вдруг сложились в единый пазл, явив внутреннему взору обезображенный пейзаж нашей семейной жизни.

Больно не было. Вроде бы и вспомнились и Карина, и Кузнечик… Но вот пустоты, коих было не счесть внутри моей израненной души, вдруг засквозили. В голове крутились уже знакомые вопросы: «Зачем? Почему? Как?» Могла, конечно, раскиснуть и рухнуть в уныние, но я решила — хватит, поэтому первое, что я сказала, вновь обретя голос, было:

— Уйди.

***"

"Мои дни в реанимации, а после и в больничной палате, выдались однообразно скучными. Я много спала, потом ещё немного спала и снова спала. Наверное, всё дело было в успокоительных и обезболивающих, что наполняли мою кровь и дурманили моё сознание. Мозг мой работал плохо, за что я была ему безмерно благодарна — чувствую, если бы я в трезвом уме попыталась осмыслить случившееся, то лампочки у меня перегорели бы влёт.

В моей палате почти безвылазно торчал Костя и непрерывно о чём-то нудел. Высокопарно заверяя меня, что всё обязательно будет хорошо и что самое главное в этой ситуации то, что я осталась жива. Я могла бы и поспорить, но смысл? Проще было проваливаться в царство сна каждый раз, когда Козырев заводил свою шарманку. И стыда по этому поводу я не испытывала. Где-то на уровне подсознания понимала, что ему тоже нет веры, вот только причины сформулировать до конца у меня никак не выходило.

Илья тоже время от времени появлялся в палате, безошибочно выбирая моменты, когда мы оставались один на один. Хотя возможно, он просто давал окружающим установку нас не беспокоить. В такие моменты я прибегала к излюбленной стратегии, упрямо пытаясь провалиться в сон, но, в отличие от Козыревского, присутствие мужа держало меня в безостановочном тонусе.

Нечаев брал стул, садился возле кровати, пока я старательно притворялась трупиком, тяжко вздыхал и тоже замирал, практически не производя звуков.