Пленница бандита

Леша долго успокаивал меня, когда я разревелась, узнав о том, что с ним произошло.

Пока я себя накручивала, он был в следственном изоляторе по обвинениям, спровоцированными его бывшей. Это все привело меня в ужас. Как можно? Как можно быть такой тварью?

Наши доблестные правоохранительные органы, вкупе с органами опеки и попечительства, даже разбираться не стали, им просто бросили кость, дав команду «апорт», а они и рады оказались. И будь на месте Леши кто-нибудь другой, кто-то менее влиятельный, неизвестно, где бы сейчас был мирно посапывающий в соседней комнате Артем.

И мне так стыдно стало за свое повеление отвратительное, за ревность свою нелепую и совершенно неуместную, я просто увидела и сделала выводы, создав определенную логическую цепочку на основе ничем не подкрепленных догадок.

Я не ревновала раньше, не знала, как это бывает и каким разъедающим может быть это чувство. У меня словно пол из-под ног выбили и весь воздух из легких выкачали, когда я увидела сцену на кухне. И в своей привычной манере я, конечно, надумала худшее.

А Леша, он ведь мог послать меня куда подальше, малолетку ревнивую, создавшую ему ненужные проблемы, вышвырнуть меня из своей жизни и забыть о нас с отцом.

Ему не нужен был долг, и отец ему мой не нужен был, и все, что казалось мне таким логичным рухнуло в тот день, в больнице, когда Леша рассказал, что сделал для отца, что для меня сделал. А я что делала? Изводила его, демонстрируя свое недовольство, истерики закатывала. Сбежала, когда он просил этого не делать, пусть и в своей не слишком мягкой манере.

И я понимала, что виновата, что он для меня все…И вчера устроила сцену в доме его друзей.

Я, конечно, потом порывалась вернуться, извиниться, объясниться как-то, а Леша не пустил, он меня вообще из своих загребущих рук не выпускал и на мои доводы о том, что неудобно и надо бы извиниться перед хозяевами, улыбался только и продолжал изводить меня своими поцелуями жгучими, а потом и вовсе заявил, что мне бы для начала перед ним извиниться.

И сказал он это таким тоном, пожирая меня таким откровенным взглядом, что противиться не было смысла, все доводы рассудка разлетелись к чертям собачьим.

А потом я извинялась. Долго. Качественно и с особым рвением. Он словно вдохнул в меня жизнь, заполнив собой те темные закоулки души, где долгое время царствовали разрушающие меня изнутри пустота и чувство вины.

— Малыш, я вижу, что ты уже не спишь, — промурлыкал на ухо, обдавая и теплых дыханием чувствительную кожу вокруг и вызывая во мне дрожь и желание продолжить то, что было ночью. Мамочки, что он со мной делал, хотя, тут проще сказать, чего не делал.