Пиранья

 — Акт о независимости они принимали не для того, чтобы просто похулиганить…

— Лаврик, — сказал Мазур, — уж у тебя-то в машине микрофонов наверняка нет… Что вообще происходит? Полное впечатление, что наверх не докладывают и половины о том, что творится на местах…

Лаврик смотрел на дорогу, губы у него были сжаты, а лицо — словно бы осунувшееся.

— Знал бы ты, сколько всего докладывают… — сказал он тихо.

— Тогда почему продолжается этот бардак?

— А вот это надо спрашивать там, куда нас с тобой хрен пустят, потому что погонами не вышли… Вон, погляди направо.

Мазур присмотрелся. Надпись на местном была наспех замазана черной краской (можно было разобрать что-то насчет тирании), а рядом той же краской, не особенно искусно был изображен польский орел (коронованный, между прочим) и ниже крупными буквами выведено на польском: Свобода и Равноправие!

— Вот так, — сказал Лаврик. — На русском я подобного что-то не видел, хотя третий день по городу болтаюсь… Вон, видишь местный триколор над входом в школу? Там не местные обосновались, а чисто русское отделение Национального Фронта.

— И эта… здесь?

— А где ж ей еще быть? — грустно усмехнулся Лаврик. — Кого тут только не было, кого тут только нет, весь зверинец отметился. Все, приехали…

Они вылезли у обычной обшарпанной кирпичной пятиэтажки, вошли в подъезд, где стены опять-таки были украшены корявыми надписями насчет советской тирании, поднялись на третий этаж, и Лаврик позвонил — короткий, длинный, короткий.

Дверь открыли почти сразу же. Хозяин проворно отступил в прихожую, дав Лаврику защелкнуть замок.

— Узнаешь? — усмехнулся Лаврик.

— Еще бы, — сказал Мазур, крепко встряхивая протянутую руку. — Сколько лет, сколько зим, Михалыч!

— Да уж изрядно… — сказал тезка, Кирилл Михалыч Лихобаб, с которым они во времена, казавшиеся почти былинными, вместе ставили на уши далекий город Могадишо.

Лихобаб почти не изменился, разве что залысины стали чуточку больше, да пара морщин прибавилась. Он был в штатском, одет работягой средней руки, только рубаху навыпуск на бедре чуть оттопыривал предмет, о сути которого и гадать не стоило….

Они прошли в единственную комнату с тщательно задернутыми занавесками, обставленную по моде не позднее чем семидесятых, — надо полагать, с тех самых пор квартира и служила для деликатных дел.

— Ну, садитесь, гости дорогие, — сказал Лихобаб. — Степаныч, тут доходили слухи, что ты едва не стал африканским прынцем?

— Сорвалось, — сказал Мазур. — И хрен бы с ним.