Пиранья

Казалось, что он лежит на великанских качелях, а хозяин их, великан, спьяну швыряет доску, как в голову взбредет…

Бомбы летели со столь малой высоты, что не было ни свиста, ни надрывного воя, и это только хуже – невозможно угадать, где рванет в следующий миг, кажется, что все они нацелены прямехонько в тебя, что это тебя усмотрел сверху глазастый пилот и задался целью непременно достать…

Тишина. Что же, кончилось? Когда рев моторов окончательно утих вдали, Мазур решился поднять голову.

И понял, что радовался напрасно.

Тройка «Скайхоков» показалась высоко в небе, выстраиваясь «каруселью».

Это уже было гораздо серьезнее – и бомб «небесные соколы» несли гораздо больше, и пушки у них были солиднее… Как и «тридцать седьмые», после вьетнамской кампании масса «Скайхоков» оказалась не у дел, и янки щедро поделились ими с прилегающими странами, теми, с которыми дружили, конечно…

По возрасту Мазур не успел отметиться во Вьетнаме, но теперь на собственной шкуре понял, каково там было тем, кто успел, что им пришлось пережить…

Пронзительный, надрывный вой, раздирающий каждую клеточку тела. Остроносые бомбы летели длинными вереницами, кувыркаясь, снижаясь – а потом он ничего больше не видел, вжался в землю, пытаясь стать плоским, как бумага, бесплотным, крохотным, как муравей…

Вот теперь-то авиация грохнула по-настоящему…

Со всех сторон вставали клубы пыли, фонтаны разметанной земли, свист, грохот, удары по барабанным перепонкам, земля тряслась уже непрерывно, мир потонул в грохоте и тьме… Не было ни мыслей, ни чувств, сознание словно растворилось в конвульсиях взбаламученной тверди, казалось, что весь земной шар рассыпался облаком пыли, и больше нет ни неба, ни моря, ни людей…

Бомбежка страшна не только смертью, сыплющейся со всех сторон, словно само небо превратилось в ливень из бесконечных кусков зазубренного металла.

Страшнее всего то, что от застигнутого бомбежкой человека ничегошеньки не зависит. Без разницы, трус он или герой, молится он Богу о спасении или кроет матом весь белый свет. Бессмысленно что-либо делать, бесполезно вжиматься в землю и бесполезно бежать сломя голову. Обделайся ты от страха или гордо ори в небеса высокие слова, ничего этим не изменишь. Бал правит слепой случай, а ты, превратившись в лишенную собственной воли песчинку, должен лежать и ждать, потому что ничегошеньки сделать нельзя…

Если существует ад, то он зовется – бомбежка…

Потом обрушилась тишина, и не сразу стало понятно, что это нечто оглушительное, звонкое, необозримое, всеохватное и есть тишина… Истерзанные барабанные перепонки, рассыпавшееся сознание не сразу ощутили тишину, свыклись с ней, обрадовались ей до потока слез по щекам.

Когда Мазур поднялся, машинально проверив оружие, мир стал другим.