Пиранья

Я по-человечески просил парочку, он сказал, самому мало… А тут разбрасывает, где не попадя, жмот… – Лаврик бросил микрофончик на стол, потянулся к стакану. – Ты что себе не булькаешь?

– За что пьем? – поинтересовался Мазур.

– За правосудие, – сказал Лаврик. – Неотвратимое и многоголовое, как гидра. За гидру правосудия. За эту блядь Немезиду, чтоб ей на ровном месте сифилис подцепить. Не за Фемиду, целку стебаную, а именно за Немезиду… Твое!

Он выплеснул в рот янтарную жидкость, не поморщившись.

Совсем хреново, подумал Мазур со всем сочувствием, на которое в данный момент был способен. Когда хлобыстают, словно воду – сие неспроста…

И посмотрел на микрофончики. В голове вдруг стала подгоняться мозаика. Это была дикая, сюрреалистическая, тошноту вызывавшая мозаика – но от всех этих эпитетов она не перестала выглядеть вполне реальной…

В дверь осторожненько, деликатно постучали – совсем не так, как барабанят пришедшие с арестом. Обычно так давал знать о себе Али, но Мазур, откликнувшись, увидел на пороге Бульдога.

Оказавшись на свету, адмирал словно бы попытался попятиться, узрев Лаврика, но после короткого колебания все же шагнул к столу.

– А мы тут плюшками балуемся, знаете ли… – растерянно и виновато сказал Мазур, отчетливо сознавая, что чуточку грешен.

Теоретически рассуждая, ничего не было преступного в стаканчике виски на сон грядущий, а что до практики – начальство для того и существует на свете, чтобы придраться к чему угодно.

С одной стороны – все же не казарменное положение, с другой – постоянная готовность номер один…

– Кирилл Степанович… – произнес Бульдог с несвойственной ему задушевностью. – Можно немножко?

Мазур выпучил на него глаза – но исправно налил, и адмирал высосал виски почти так же, как давеча Лаврик.

Лаврик тем временем ожил. Заголосил, поматывая головой в такт:

– Эта ротанаступала в сорок первом,а потом ей приказали,и она пошла назад.

Эту ротурасстрелял из пулеметовпо ошибке свой же русскийзаградительный отряд…Лежат они, все двести,лицами в рассвет…Им, всем вместе —четыре тыщи лет…Лежат с лейтенантами,с капитаном во главе,и ромашки растуту старшины на голове…– Песенка, знаете ли, не вполне политически грамотная, – сказал адмирал осторожно. – Не наш душок. Все эти барды-бакенбарды…

Лаврик не шевельнулся – только поднял на него остекленевшие глаза.