Таня Гроттер и посох Волхвов

Опасливо косясь на шпагу, карлик уселся на диванчик и сложил ручки на животике.

– Я весь сплошное внимание! Не надо нервов, братик! – примирительно сказал он.

Дурнев спустил пар.

– Пока ты снова не спятил, проясни кое-что. Бум проговорился про какую-то твою магию, которая поможет мне разбогатеть!.. Я хочу знать, что это за магия! – напомнил он.

– Я, то ись, ничегошеньки про это не помню. Но если хочешь, братик, я подумаю! – пообещал Халявий.

Вздыхая и почесываясь, оборотень погрузился в размышления. Размышлял он долго, так долго, что дядя Герман забеспокоился, не произошло ли с ним очередного раздвоения.

Например, не вообразил ли он себя мраморной колонной или конным памятником Петру Великому?

Дурневы изнывали от ожидания. Пипа трещала пальцами. Тетя Нинель нервно жевала шкурку от колбасы. Наконец оборотень плаксиво сказал:

– Ну ничего я не помню! Прямо ничегошеньки! Ежели и есть какая магия, то не у меня, а у какой-то моей вселяющейся личности…

– У какой? – нетерпеливо спросила Пипа. – Папуль, он специально молчит! Можно я пощекочу его твоей шпагой?

– Хучь что со мной делайте.

Хучь в молоке варите, хучь на куски режьте, хучь в Пучай-реке топите! Я своим сглаженным личностям не хозяин, – с надрывом заявил карлик.

Дурнев едва не взвыл от разочарования. Пирамида из дензнаков, уже воздвигнутая его воображением, в одночасье превратилась в издевательский розовый дымок.

– Значит, все? Надежды узнать это нет? – убито спросил бывший депутат.

– Ну почему же? – оптимистично заявил Халявий. – Кто-то из моих «я» уж точно знает. Если Бум, то ись, не наврал! С них, вампиров, станется. То еще жулье.

Пардон, господин председатель, я не намекал лично на вас.

– Кто знает? Герострат? Этикеточная машинка? Нижинский? – взволнованно спросил Дурнев.

– Представления не имею. Спросишь об этом у них сам, братик. Если, конечно, они будут в настроении ответить, – изрек оборотень.

Судя по всему, он решил, что данная тема себя уже исчерпала. Он соскочил с дивана и, почесавшись ногой, стал выбирать блох. Тетя Нинель смотрела на него, пылая от негодования. С нее вполне хватило этикеточной машинки, плевавшей на листки из справочника.

И тут Халявий совершил непростительную ошибку. Ошибку стратегическую и роковую."

"Поймав очередную блоху, он не раздавил ее, а бросил на ковер под ноги Дурневой. Хрупкий внутренний мир тети Нинели, и так уже расшатанный, не выдержал очевидного проявления хамства. Тетя Нинель взревела, как рассвирепевший медведь, и двинулась к оборотню с самыми очевидными намерениями. В волчьем облике Халявий, возможно, не устрашился бы, но все, что было в нем человеческого, трепетало перед масштабной женщиной.