Триггер

Я не раз прокручивала в голове мысли о том, что может она чувствовать в этой ситуации, и пришла к выводу, что я на её месте ощущала бы… страх и непонимание. Страх того, что у меня больше не будет в жизни той связи с дочерью, которая сосредоточилась в крохотном человеке, которого она успела произвести на свет. И наверное, в моих силах было сделать так, чтобы Мария Дмитриевна не чувствовала себя так, будто у неё пытаются отнять внучку.

— Добрый вечер, — здороваюсь, когда всё же открываю дверь. Рядом со мной тут же появляется перепачканная в муке Настя. — А Ильи нет. Он уехал вот недавно.

— Здравствуйте, — откликается женщина за порогом и переминается с ноги на ногу, словно не решается сделать следующий шаг. — А я к вам.

— Тогда проходите."

"Отступаю в сторону, переглядываюсь с Настёной, и маленькая словно понимает всё. Начинает тараторить обо всякой малышковой ерунде. О свинках, куклах, книжках. И о том, как мы сделали мороженое сами. Помогает бабушке переобуться, ведёт мыть руки. И я делаю вдох, будто мне нужна эта краткая передышка. Кажется, Мария Дмитриевна пришла не для того, чтобы объявлять мне войну, а значит, разберёмся.

В духовке готовится лазанья, Настя — смотрит мультики в детской, а мы с матерью Тани сидим в кухне и пьём бог весть какую чашку чая. Наш разговор, поначалу осторожный, когда обе вынуждены подбирать не только слова, но целые фразы, постепенно становится всё более открытым. Мария Дмитриевна рассказывает о Насте, о том времени, когда она была совсем крошкой. Сначала сбивчиво, будто торопится уложить много всего в слишком крохотный отрезок времени, затем — более спокойно и размеренно.

— Танечка очень любила Илью… Я даже не знаю, что это за любовь была. Она за ним и в огонь, и в воду готова была. Но так нельзя.

Она качает головой, поджимает губы, прячет горечь за глотком подостывшего чая.

— Нельзя так растворяться. Наверное, это её и сгубило. О себе думать не могла, даже когда заболела.

Я слушаю не перебивая. Это та часть жизни Ильи, о которой мы с ним почти не говорили. Или же в беседах была Таня-мама-Насти, но никак не Таня-жена-Ильи.

— А вы другая совсем. Хотя и похожи немного на Танечку. И Настенька вас признала сразу, а я… Вы не подумайте только, что со зла, страшно мне просто стало, что теперь всё. Будет у внучки другая мама, а бабушка и не нужна.

— Мама — это мама. А бабушка — это бабушка. Знаете, у меня с матерью отношения не очень сложились, зато с бабушкой мы были очень дружны. Жаль, её не стало, когда я была ещё подростком. Но несмотря на это я знаю, что такое быть с бабушкой, это же совершенно иной мир. И Насте очень нужно быть рядом с вами тоже.

— Вы действительно так считаете?

На лице Марии Дмитриевны написано удивление, неверие и надежда.