5
0Мне стало неловко, я не любил такие ситуации: когда что-то говорят про смерть и ты не уверен, как правильно ответить. Я решил, что тоже помолчу – тогда мы вроде бы как на одной волне.
Но Лев продолжил:
– Через полгода его отец тоже покончил с собой. А мать в конечном счете спилась и умерла в сорок лет. Уснула в мороз пьяная под забором.
– Она пила до этого? – осторожно уточнил я.
– Нет, – покачал головой Лев. – Они вроде бы вообще были какими-то профессорами…
Мы говорили приглушенно, почти шепотом. Я все пытался представить себе этого Шеву: какой он был, что его мучило и почему он это сделал? Спросить у Льва напрямую я не решался. Лишь искоса глядел на него и удивлялся: ему уже самому скоро сорок, а Шеве – до сих пор четырнадцать. Навсегда четырнадцать. Мы с ним ровесники.
Лев сказал уже громче:
– Дети не должны умирать раньше родителей. Это противоестественно.
– Почему он это сделал? – все-таки спросил я.
Папа пожал плечами.
– Я не знаю. Но, когда тебе четырнадцать, у тебя впереди еще десятки лет и сотни возможностей исправить все что угодно.
И он зачем-то повторил, посмотрев на меня внимательней:
– Все что угодно, Мики.
Тогда мне показалось, что все это время мы говорили обо мне, а не о Шеве.
От нашего разговора у меня заболела голова. И, чтобы избавиться от этой боли, я снова зашуршал пакетами и коробками, стараясь шумом разрядить тяжелую атмосферу. Лев, прежде чем начать помогать, аккуратно отложил тетрис в сторону.
Так аккуратно, как будто завтра в него кто-то будет играть.
Но перед сном я, конечно, все равно об этом думал. Сидел на кровати и смотрел на полку со школьными тетрадями – где-то там, между ними, была спрятана моя предсмертная записка. Та, что «на всякий случай»."
"На какой такой случай? Так много людей старались, чтобы я жил. Моя мама, заботу которой я ощущал на себе даже после ее смерти. Мои отцы, которые не спали возле меня ночами, пока я болел, и в самые сложные моменты всегда были рядом. Моя бабушка с ее трогательным: «А сегодня я за тебя свечку поставила». Ну и что, что я не верю в силу этой свечки? Она верит. Она делает это, потому что хочет, чтобы я был в порядке. Разве может быть что-то сильнее этого?
Ведь если есть на свете сила, способная обесценить эту любовь, свести на нет всю мою жизнь, тогда получается, что ничего того не стоило. Ни роды в муках, ни мамина смерть, ни бережная забота родителей, ни любовь ко мне – ни-че-го.
И это накатившее на меня понимание оказалось таким жутком, что показалось страшнее всего. Страшнее переезда, депрессии, неопределенности. Страшнее будущего.
Я поднялся, подошел к полке и осторожно вытащил злосчастный конверт с надписью «Вскрыть, если я уже умер».
Посмотрев на него с полминуты, я подумал: не хочу, чтобы все вдруг стало неважным.
Я порвал его.
