Дни нашей жизни

Словно весь ученый свет мира взял нашу семью на контроль и сказал: «Вот, сейчас на ваших глазах два гея вырастят достойного гетеросексуала», а в итоге вырос я – мало того что гей, так еще и недостойный, обжимающийся в грязных туалетных кабинках, без чувств, без любви, без хоть чего-нибудь светлого.

А иногда вина сменялась злостью: «Они сами во всем виноваты. У меня не было перед глазами образца других отношений, поэтому это все со мной происходит. Пропаганда существует. Геям нельзя воспитывать детей».

Отрицание смеялось гневом, а гнев – торгом: «Может быть, я не гей? Была Лена. И все тоже было по-настоящему. Как я страдал по ней – такое не придумаешь…»

Эти стадии сменяли друг друга, но принятия так и не наступало. Целый месяц я стыдливо линял с уроков, а возвращаясь, не мог смотреть в глаза никому в классе. Если бы они знали, что только что случилось, они бы никогда со мной больше не общались."

"Поговорить мне было не с кем. Парадокс заключался в том, что я находился в окружении людей, которые могли бы меня понять и сказать что-нибудь толковое: и Ярик, и родители. Но я боялся. Боялся обидеть Ярика своей жестокостью, боялся растоптать его чувства. Боялся стать разочарованием родителей, еще одним камнем в их огород.

И я молчал. С Глебом мы перебрасывались лишь короткими репликами, которые касались исключительно происходящего между нами в тесной кабинке. Наверное, лишь однажды, приводя себя в приличный вид после очередного такого действа, мы заговорили. Он назвал меня своим парнем, а я сказал:

– Я не твой парень.

– Разве?

– У нас же не отношения, чтобы ты так меня называл.

– А что это? – Он как-то неопределенно повел рукой.

Я честно подумал. Сказал неуверенно:

– Это… ничто. Отношения строятся на любви, а не на… этом.

– Я тебя люблю, – очень легко сказал Глеб. Слишком легко. Так о любви не говорят.

– Ты не можешь меня любить, потому что ты меня не знаешь, – ответил я.

И больше мы не разговаривали.

В какое же животное я превратился… Жадное и изголодавшееся животное. С этим знанием о себе я стал одиноким, абсолютно одиноким и отгородился от всех своим скафандром.

Клеймо

Все выходило из-под контроля. Во вторник я не пошел в школу.

Накануне Глеб сказал, что завтра его родителей не будет дома до вечера и он планирует остаться дома. Не хочу ли я тоже?.. У него.

Я сказал, что не хочу. Сразу сказал, даже не рассуждая. Глеб криво усмехнулся:

– Не любишь комфорт? Больше нравится в туалете?

Я не ответил на его иронию, но с той минуты мысли о квартире, в которой никого не будет и в которой мы можем делать все что угодно, не боясь быть застигнутыми, меня не отпускали. Я думал об этом на всех уроках, ведя внутренний спор с самим собой.

Мой здравый смысл кричал, что нельзя к нему идти, однозначно нельзя.