Медвежатник

— Господи, неужто это вы, Петр Ильич, какая честь! — Цепким взглядом пристав выудил среди сгрудившихся бродяг худого мужчину лет пятидесяти. — Господа, знакомьтесь, перед нами известный вор-карманник международного класса Петр Ильич Золотов. Вы даже представить себе не можете, какой это мастер! Одним словом, марвихер! В недавнем прошлом один из аристократов преступного мира. Петр Ильич, как же это вы так? Скажу откровенно, не ожидал я вас здесь встретить с вашим-то талантищем! Господа, Петр Ильич свободно разговаривает на трех европейских языках. Признаюсь, мне очень жаль. — Было похоже, что Ксенофонтов искренне расстроен.

Городовые с интересом посматривали на сморщенного мужичонку, у которого вместо штанов болтались на бедрах жалкие лохмотья. Все сказанное никак не вязалось с его внешностью.

— А мне каково, Влас Всеволодович! — печально протянул Золотов. — Были времена, когда я останавливался исключительно в гранд-отелях, обедал только в самых дорогих ресторанах. Водил дружбу исключительно со знаменитостями. И знаете, как меня называли?..

— Знаем, голубчик, знаем, — перебил Ксенофонтов. — Графом Конде. Потом князем Морганьи. — Он обреченно махнул рукой и проговорил в сердцах: — Всех ваших имен и не упомнишь, уважаемый Петр Иванович.

— Вы правы, — согласился Золотов. — Имен у меня было немало. Кем я только не был! Итальянским князем, английским графом, даже однажды пришлось побывать венгерским раввином. Вы можете мне не верить, господа, но когда-то мое состояние оценивалось в миллион рублей. Я имел дома в Петербурге, в Вене… в Париже у меня была шикарная квартира неподалеку от Елисейского дворца. — В глазах Петра Ильича горели веселые огоньки. — А когда я…

— Угодил на каторгу, — перебил Влас Всеволодович, и улыбка его при этом сделалась почти зловещей.

Петр Ильич строго взглянул на пристава и произнес:

— О каторге решили заговорить, ваше благородие. Так вот, я сидел на двух каторгах, одна была французская, а другая — наша, российская. И хочу вам сказать, что марвихеры на всех каторгах пользуются авторитетом, — подбородок Золотникова горделиво вздернулся. — Настоящий талант, он нигде не пропадет. На французской каторге у меня босяки были, которые ухаживали за моей одеждой, как если бы я был английский лорд. Вот так-то, господа! На сахалинской каторге я имел все лучшее и без моего согласия заключенные не могли наказать ни одного ослушавшегося. Эх, если бы вы знали, какой я был уважаемый человек! — с пафосом воскликнул Петр Ильич.

— Что же ты так крепко сдал, сердешный? — очень искренне посочувствовал Ксенофонтов. — В кутузку бы тебя за твои поздние признания, да уж ладно, наслаждайся свободой.