Наша навсегда

”

Голос Ирины становится глуше, тягучей.

Она повторяет последний куплет, и последняя фраза: “Хочу, чтоб помнила тепло моих рук…”, долго бьется эхом о стекла машины.

В наступившей тишине слышно только наше дыхание и шорох шин по асфальту.

— Интересно, кто певица? — спрашивает, наконец, Лис, — хорошая песня.

— Да… — роняет Камень, — надо запомнить… Что-то такое есть…

Я молчу, и как-то неловко сказать, что это — моя песня. Слишком много в ней боли. И личного, сокровенного, такого, чем не поделишься ни с кем. Даже с теми, кто ближе самых родных людей.

Наверно, потом. Как-нибудь.

Мы доезжаем до дома Камня, тормозим во дворе.

Лис выскакивает первым, пока Камень, матерясь на то, что на низкой тачке стесал себе жопу об асфальт, выбирается с пассажирского, и помогает мне выйти из своей гоночной красотки.

Тут же подхватывает меня на руки.

Охнув, хватаюсь за его шею, смотрю в глаза. Серьезные, внимательные такие.

— Малышка грустная… — шепчет он, — чего так?

— Да так… Михо такой колобочек… — вздыхаю я, невольно делясь эмоцией.

— Хочешь такого?

Как он понял-то?

Я сама еще ничего не поняла!

— Чего залапал сразу? — ворчит недовольно Камень, подходя ближе и закрывая с пульта ворота, — дай мне.

— Отвали, — огрызается Лис, — дверь открывай давай. Малышка грустит. И хочет маленького колобочка.

— Да вообще без проблем, — тут же отзывается Камень, с готовностью двигаясь к дому и распахивая нам дверь, — я тоже хочу маленького Камешка.

— Облезешь, — нервно шипит Лис, — сначала Лисенок будет.

— Да с хера бы? Ты наглая сивая морда, думаешь, и тут вперед пролезешь?

— Отвали!

— О боже… — я закрываю лицо руками, — вы — такие дураки… Я просто любовалась… Ну какие колобки?"

"— Самые настоящие… — Лис доносит меня до кровати и падает вместе со мной на нее, тут же принимаясь целовать в шею, стягивая по пути ненужную, по его мнению, одежду, — маленькие… Сладкие… Рыженькие…

— Вот ты удод… — Камень стягивает через голову толстовку, и это зрелище достойно того, чтоб его поставить на репит и пересматривать бесконечно, — наглый скот.

Он дергает ремень на джинсах и тоже шагает к кровати.

Лис, к этому времени уже стянув с меня верх, возится с джинсами и одновременно сладко и нежно целует подрагивающий от волнения живот:

— Вот тут, тут будет маленький колобок… — бормочет он, — да, малышка? Да?

— Да я же не это… — у меня не хватает слов для выдоха и сил для вдоха.

Я никогда, никогда не привыкну к этому. Никогда не наемся.

Камень скользит ко мне всей своей обескураживающей горячей массой, гладит по лицу, трогает губы. Глаза его темны, а пальцы — настойчивы.

— А мы — это, — уверенно и спокойно говорит он, — это.

И целует меня. Долго, сладко до дрожи, до головокружения.