Наша навсегда

А если в лобовое с кем-то? А если травмы посторонним людям нанесем? Они-то в чем виноваты?

— Сейчас на трассу выйдем и нормально погоним, — неверно истолковывает Тошка мои осторожные взгляды.

Он уже не выглядит злым, скорее, сосредоточенным.

И я решаю поговорить.

Может, получится что-то узнать? О его планах на мой счет, например? Не тех, что включают месть, а тех, что чуть дальше заходят.

— А кто такие Жнецы? — вопрос вырывается сам собой, и Тошка нервно дергает рулем.

Он явно этот вопрос не ожидал.

Ругается, возвращаясь обратно в полосу, скалится зло.

— Одни… Твари. — Неопределенно отвечает он, усмехается шире, косится на меня, — если думаешь, что они тебе помогут, то нихуя. Это людоеды, блядь. Самые опасные отморозки в стране. Они свидетелей не оставляют.

— А тебя почему ищут? — я развиваю тему, поняв, что Тошке надо выговориться.

— Не знаю, — рычит он с досадой, — я им дорогу не переходил. И вообще… Это все херня. Этот кусок трусливого говна наврал.

— Тоша… — тихо и проникновенно говорю я, — давай поговорим. Пожалуйста.

— Поговорим, Вася, — кивает он, — обязательно поговорим. Но потом. Сначала из города этого гребаного выедем. Нахуй вообще сюда вернулась? — он неожиданно злобно бьет по рулю ладонями, — я же говорил! Говорил же!

— У меня мама… — шепчу я.

— И чего? — рычит он, — она тебя тварью называла, хотела под этого толстого упыря засунуть, а ты! Сразу все, блядь, забыла, что я для тебя сделал! И в этот раз, если бы не я, что было бы? А?

— Тоша…

— Блядь! Тоша, Тоша… — передразнивает он меня, а затем, психанув окончательно, сворачивает к обочине.

Машина тормозит где-то в частном секторе, уже, практически, на выезде из города.

Тошка глушит мотор и разворачивается ко мне всем телом. Опирается локтем на руль, тянется ко мне второй рукой."

"С тихим вскриком отшатываюсь. Клянусь, это происходит непроизвольно! Было бы хоть чуть-чуть соображения, то подчинилась бы! Позволила трогать. Просто, чтоб отвлечь, чтоб время потянуть.

Но нет у меня сейчас никакого соображения. И инстинкта самосохранения тоже нет. Только чистой воды брезгливость и ужас.

Тошка, увидев это все в моих глазах, сужает веки и, злобно сжав губы, хватает за хвост и тянет ближе к себе.

— Сука! — шипит он, — отрезала волосы, тварь! Как я тебя не прибил тогда, блядь… — Он замолкает, смотрит в мое испуганное лицо, и глаза его, с расширенными, словно от кайфа, значками, пугающе пустые, — все равно… Все равно не могу. Не могу! Ты — тварь. Засела в груди, нихуя не выковырять!

— Тоша… — я шепчу его имя, словно в трансе, просто не зная, что делать. Сопротивляться? Он явно не в себе.