Эрагон. Книги 1-4

Она всем говорила: «Спа­сибо, спасибо», — и подолгу смотрела на каждого, однако Эрагон чувствовал, что даже в эту торжественную и ответ­ственную минуту ее мысли витают где-то далеко-далеко. Ему казалось, что другие просто не замечают той грусти, которой она с некоторых пор окутана.

И вскоре на Урубаен и все окрестные земли спустилась ночь, и лишь верхушка старинной башни по-прежнему све­тилась высоко над городом, точно яркий маяк.

72. Подходящая эпитафия

После победы и захвата Урубаена прошло несколько меся­цев. Время пролетело для Эрагона невероятно быстро.

Однако ему порой казалось, что оно, напротив, тянется слишком медленно. Дел у них с Сапфирой было много, и редко выдавался такой денек, когда к закату они не пада­ли от усталости. Но Эрагон по-прежнему страдал от отсут­ствия в жизни какой-то конкретной цели, именно поэтому у него и возникало ощущение, будто время остановилось, и они просто качаются на спокойных волнах какого-то за­лива, дожидаясь чего-то неведомого — все равно чего, — что снова могло бы затащить их в водоворот.

Они с Сапфирой оставались в Урубаене еще четыре дня после того, как Насуаду избрали королевой, помогая ей установить власть варденов в соседних провинциях.

Большую часть времени они вынуждены были общать­ся с жителями столицы — обычно весьма разгневанными какими-то действиями варденов, которых частенько назы­вали «завоевателями». Также им приходилось охотиться на отдельные группы солдат. Многие бежавшие из Урубае­на добывали себе пропитание, совершая налеты на путни­ков и близлежащие поместья.

Кроме того, Эрагон и Сапфира приняли участие в вос­становлении массивных ворот на главной городской доро­ге.

Эрагон по просьбе Насуады даже применил несколько заклятий, чтобы воспрепятствовать проискам врагов. Эти заклятия он наложил только на тех, что находились в са­мом городе или в его окрестностях. Но уже этого было до­статочно, чтобы в Урубаене вардены чувствовали себя в от­носительной безопасности.

Эрагон заметил, что вардены, гномы и даже эльфы ста­ли относиться к нему и Сапфире несколько иначе, чем до гибели Гальбаторикса. Их стали больше уважать, особен­но люди, а многие и вовсе воспринимали их с неким благого­вейным страхом, как в итоге сумел определить это сам Эра­гон.

Сперва ему это даже нравилось — Сапфире, впрочем, все это было совершенно безразлично, — но вскоре начало надоедать. Он понял, что слишком многие гномы и люди до такой степени стремятся ему угодить, что готовы вовсю льстить и рассказывать только то, что он сам захочет слу­шать, а не то, что есть на самом деле. Это весьма встрево­жило Эрагона. Он чувствовал, что не в состоянии никому доверять, кроме Рорана, Арьи, Насуады, Орика, Хорста и, разумеется, Сапфиры.