Фавориты Фортуны

Наконец, восстановив равновесие, бывший диктатор зашагал к стоявшей в недоумении группе курульных сенаторов, но, проходя мимо отчаянно дрыгающей пары прелестных женских ножек, он остановился, наклонился и сунул палец в cunnus, к радостному удовольствию женщины."

"Когда эскорт вновь поднялся и собрался, распевая и продолжая играть и плясать, Сулла предстал перед консулами. Одной рукой он обнимал своего красивого помощника, а другой приветственно размахивал кубком.

– Tacete! – рявкнул он танцорам и музыкантам.

Все мгновенно умолкли.

– Наконец-то он наступил! – крикнул Сулла, обращаясь неизвестно к кому, наверное к небу.

 – Мой первый день свободы!

Золотой кубок описывал круги в воздухе, а густо накрашенный рот демонстрировал беззубые десны, обнаженные в широкой счастливой улыбке. Лицо под дурацким рыжим париком было выкрашено белым. Лилово-синие шрамы скрывал слой грима. Но эффект был несколько испорчен тем, что краска на губах, собранных в куриную гузку, расползлась множеством глубоких борозд под носом и на подбородке. И это делало лицо Суллы похожим на кровавую рану, небрежно стянутую крупными красными стежками.

Но беззубый рот улыбался, улыбался, улыбался. Сулла был пьян, и ему было на все наплевать.

– Уже больше тридцати лет, – обратился он к онемевшим Ватии и Аппию Клавдию, – я подавлял свою природу. Я отказывал себе в любви и удовольствиях. Сначала – ради своего имени и амбиций, а потом, когда все уже было достигнуто, – ради Рима. Но теперь все кончено. Кончено, кончено, кончено! Отныне я отдаю Рим вам – всем вам, маленьким, самоуверенным людишкам с куриными мозгами. Вам снова предоставляется возможность изливать свою желчь на бедную страну: выбирать не тех, кого нужно, по-глупому тратить общественные деньги, думать не о будущем государства, а о собственных, безмерно раздутых интересах.

Я предсказываю вам, что за тридцать лет жизни одного поколения вы и те, кто придет после вас, – вы все нанесете Риму непоправимый ущерб!

Рука Суллы очень нежно, интимно коснулась лица человека, поддерживающего его.

– Конечно, вы знаете, кто это. Если вы ходите в театр. Метробий. Мой мальчик. Он всегда был и останется моим мальчиком!

Сулла повернулся, наклонил к себе темноволосую голову и поцеловал Метробия прямо в губы.

Затем, икая и хихикая, он позволил подвести себя к пьяному ослу и взвалить на его спину. Шумная процессия перестроилась и через Капенские ворота выбралась на Латинскую, а потом на Аппиеву дорогу. Половина завсегдатаев рыночной площади последовала за ними с веселыми криками.

Сенаторы не знали, куда глаза девать, особенно когда Ватия вдруг громко зарыдал. Предоставленные теперь самим себе, лишенные твердого руководства, они по одному, по двое стали расходиться.