Фавориты Фортуны

– Сколько им лет?

– Не могу сказать точно, но Марк выглядит лет на двенадцать, а по поступкам – лет на пять. Стало быть, лет семь-восемь. Двое других младше.

– Да, все Антонии скоты. Наверное, у отца этих мальчишек мало денег.

– Всегда на грани разорения, Цезарь.

– Тогда, если я буду обвинять их дядю, то для них и для их отца это будет плохо.

– Вот уж точно.

– Но я должен взяться за это дело.

– Знаю.

– Мне нужно несколько свидетелей. Лучше трое мужчин… или женщин… или детей, кто захочет дать показания.

Наверняка он проделывает такое и здесь. И его жертвы – не только исчезнувшие рабы.

– Я разузнаю, Цезарь.

Как только Цезарь вошел, его женщины сразу же заметили, что у него какая-то неприятность. Но ни Аврелия, ни Циннилла не стали его расспрашивать. Раньше Аврелия, конечно, попыталась бы выведать у сына побольше, но теперь ребенок занимал все ее мысли, поэтому она не придала большого значения плохому настроению Цезаря.

И упустила случай отговорить сына от обвинения Гая Антония Гибриды, чьи племянники были родственниками Цезаря."

"Вполне логично было бы слушать это дело в уголовном суде, но чем больше Цезарь размышлял, тем меньше нравилась ему эта идея. Во-первых, председателем этого суда был претор Марк Юний Юнк, и ему не нравилась должность, на которую должны назначаться бывшие эдилы, но ни один бывший эдил не захотел председательствовать в этом году.

Цезарь уже сталкивался с Марком Юнием, когда выступал защитником в январе. Во-вторых, истцы не были римлянами. В любом суде очень трудно защищать клиента, когда истец – иностранец, а обвиняемый – римлянин высокого происхождения и положения. Хорошо его клиентам говорить, что им все равно, проиграют они или выиграют! Цезарь знал, что такой судья, как Юнк, сделает все, чтобы слушание не получило огласки, чтобы оно проходило в таком месте, которое не сможет вместить много народа. И самое худшее – народный трибун Гней Сициний собирал толпы на Форуме, неустанно призывая восстановить прежние полномочия народных трибунов. Люди потеряли интерес ко всему другому, особенно после того, как Сициний принялся сыпать старыми остротами, имевшимися в коллекции каждого литературного дилетанта.