Фавориты Фортуны

– Ты знаешь, – сказал Луций Котта задумчиво, приподнимаясь на ложе, – когда ты был мальчиком, Цезарь, в моем каталоге римлян я определил тебя как движущую силу. Как говорил Архимед: «Дайте мне точку опоры – и я переверну мир!» Так я представлял тебя, и потому огорчился, когда ты стал фламином Юпитера. Когда же тебе удалось избавиться от этой должности, я вернул тебя на то место, которое ты занимал в моем перечне. Но все вышло не так, как я думал. Для такого молодого человека ты слишком хорошо известен на многих уровнях – от сената до Субуры. Но не как первичная движущая сила.

А как таинственный советник при восточном царском дворе. Ты вершишь историю, но позволяешь другим пожинать славу. – Котта покачал головой. – Мне это кажется странным!

Цезарь слушал, сжав губы; на его щеках обычно цвета слоновой кости горел румянец."

"– Ты правильно определил для меня место в своем каталоге, дядя, – отозвался он. – Но думаю, что фламинат был лучшим из всего, что могло случиться со мной, при условии, что я сумел от него избавиться. Он научил меня быть и проницательным, и могущественным, он научил меня прятать фонарь, когда есть опасность, что его погасит порывом ветра.

Теперь я знаю, что время – более ценный союзник, чем деньги или наставники. Фламинат научил меня терпению, которого, по мнению моей матери, у меня никогда не было. Ничто не пропадает даром! Лукулл показал мне, что я могу продолжать учиться, развивая идеи и запуская их в жизнь через других людей. Я отступаю в тень и смотрю, что получается. Не беспокойся, Луций Котта. Мое время выдвинуться на первый план еще придет. Я стану консулом в свой срок. Но это будет лишь началом.

Ноябрь был суровым месяцем, хотя погода оставалась приятной, как в мае, когда сезон и календарь совпадают.

Тетя Юлия вдруг заболела, и врачи, даже Луций Тукций, не могли поставить диагноз. Это был синдром потери – веса, духа, энергии, интереса.

– Я думаю, она устала, Цезарь, – сказала Аврелия.

– Но не устала же она жить! – воскликнул Цезарь, которому было невыносимо думать, что в окружающем его мире не будет тети Юлии.

– О да, – сказала Аврелия. – Это – больше всего.

– Ей есть ради чего жить!

– Нет. Ее муж и сын умерли. Поэтому ей незачем жить. Я уже говорила тебе об этом.

 – И – чудо из чудес! – красивые фиолетовые глаза Аврелии наполнились слезами! – Я почти понимаю ее. Мой муж умер. Если бы ты умер, Цезарь, это был бы и мой конец.

– Конечно, это было бы горем, но не концом, мама, – возразил Цезарь, не в состоянии поверить, что он так много значит для матери. – У тебя есть внуки, у тебя – две дочери.

– Это правда. У Юлии этого нет. – Слезы уже высохли. – Но вся жизнь женщины – в ее мужчинах, Цезарь, а не в женщинах, которых она родила, и не в детях, которых родили они.