Развод. Между нами только ненависть

Я сажусь, скрещиваю руки на груди и отворачиваюсь от Димки, который фыркает и тоже от меня отворачивается.

Я ему не мать.

Я ему… сестра.

Сестра-подросток, с которой нет близкой связи, а есть напряжение и взаимные обиды.

С дочерьми у меня все сгладилось тем, что мы все трое — девочки и мне было легче быть с ними старшей. В них не было мужского желания доминировать, соревноваться, оспаривать мой статус в семье, а Дима — мальчик, и с ним у меня ничего не получилось.

Как только он начал бузить, как только перестал быть малышом, я его скинула на Марка с оправданием, что мальчика должен воспитывать папа, и вот результат: я для сына — тупая кринжовая тетка, которая не смогла создать в семье авторитет матери.

Меня эта внезапная правда бьет под дых, и я аж громко выдыхаю и прикрываю рот рукой, широко распахнув глаза.

Только Марк добивался от наших детей натянутого уважения ко мне и часто одергивал: «не говори так с мамой», «язык прикусил!», «немедленно извинись перед мамой!»

Но защита Марка закончилась, когда уже и его терпение лопнуло. А смысл поддерживать авторитет той, которая поносит его за спиной, унижает и видит лишь кошелек на ножках?

И как я сейчас могу требовать от Димы уважения к себе? Никак. Ему шестнадцать лет, он скоро сам станет мужчиной, сам женится и сам будет строить свою семью.

Я говорила, что теряю его, но я… уже потеряла его.

— Ночь-полночь, а вы скандалите, — мама кидает пакетики с травяным чаем в кружки и заливает их кипятком, — разорались.

Я молчу. Димка молчит. Как тут заговорить?

Мама с громким стуком ставит кружки на стол перед Димкой и мной. Зыркает на него, а потом на меня, и сердито шепчет:

— Я иду спать. У меня режим. У меня возраст. Если кто-нибудь из вас меня разбудит, я высеку ремнем до кровавых полос. Все!

Выходит, для порядка хлопает дверью, но не громко. Лишь чтобы обозначить для меня и Димы, что ее сильно разозлили.

Молчание затягивается, и вздрагиваю, когда Дима громко хлюпает травяным чаем.

У меня слова не идут. Я бы предпочла злых цыган, чем разговор с сыном, который потерял веру в меня, но раскрыть рот я должна.

Зачем я тогда заводила семью? Зачем рожала? Чтобы молча сидеть на кухне и жалко кусать губы в ожидании, когда сын в очередной раз психанет, уйдет и оставит меня одну.

— Дим… — сдавленно шепчу я. Делаю паузу и честно признаюсь, — я облажалась.

Цыкает и и опять делает глоток чая.

— Перед тобой, — устало пожимаю плечами. — Прежде всего перед тобой.

Будь я для него той матерью, в которой он нуждался все эти годы, то наш с Марком развод был бы воспринят иначе. Мой сын был бы более спокоен, собран и уверен в завтрашнем дне, а так… матери не было последние пять лет и накопилось на нее много злости, которую подростковый мозг просто не в силах сейчас осознать.