Дело Варнавинского маньяка

Еще я понимал, что оружие могу пустить в ход лишь в самый последний момент, когда намерения убийц будут выказаны ими со всею откровенностью. Страшно было. Справлюсь ли? Все жизни, включая детские, на мне; никто остальной ничего не понимает. А свита шушукается, готовится. Жуть… Так погиб Окуньков. Когда позвали его вниз, я прямо в ноги ему упал: не ходите туда, Степан Пименович, убьют вас! Не послушал… Он спускался, я смотрел на него, все знал, но поделать ничего не мог. Выдал бы себя раньше времени, пытаясь спасти его, — погубил бы всех… Он подошел, и сразу ударили они его ножом. Я стоял на верхней площадке и, признаюсь, дрожал. Потом взял себя в руки. Отца вспомнил. Как бы он поступил? Понял: отец перебил бы их, но так, чтобы наверняка. А как это? Лестница. Дать им забраться до середины. Наверх быстро вбежать не получится, вниз — подставят спины. Так и сделал.

Начали они подниматься. Смотрят на меня, ухмыляются. Словно удовольствие предвкушают, особенно Смецкая. Она шла первая, на нее страшно было смотреть. Такое лицо…

— И что дальше?

— Я не был уверен в револьвере. Одна осечка, и нам конец. Но «смит» не подвел. Как дошли они до середины, я — бах! — свалил заднего мужика. Сразу в лоб и наповал. Заметались, но не испугались. Не поняли еще, что смерть пришла… Уже все, кажется, в руках, а тут какой-то подросток. Бросились, что волки. Их был единственный шанс — успеть добежать до меня, ежели я замешкаюсь.

— Но ты не замешкался.

— Видя эти рожи? Ни на секунду!

— Да… — пробормотал Лыков. — Мефодия Александровича хватил удар, когда ему сообщили. Завтра похороны: отца и дочь отпоют вместе. Город до сих пор в себя приходит. Многие не верят, что маньяк — это несчастная инвалидка. Хорошо, тот самый лакей, что подслушал разговор Титуса в чайной, подтвердил. Он тоже знал, что барышня при своих ногах, а то бы ты, Федор, оказался в щекотливом положении… А помнишь, как недавно плакался, что никого пока не убил? Теперь на тебе четыре жизни. Стало ли тебе легче?

— Нет. Но я защищал людей от зверей. Трудно, но обойдусь.

— Мы все вечно будем помнить, чем тебе обязаны. Ты совершил чудо, понимаешь? Сколько еще проживу, буду за тебя молиться… Настоящий Ратманов, весь в отца!

Подошла горничная:

— Алексей Николаевич, там приехали.

— Опять следователи? — недовольно спросил Лыков.

— Какой-то Девяткин.

— Вот это хорошо! Очень кстати. Самое время строить новый храм!"