И только пепел внутри…

Так, наверное, не смог бы ни один другой мужчина. И я рада, что моей дочери довелось испытать в своей жизни такую любовь. Твою любовь, Паша.

Застыл столбом, несколько ошарашено глядя в её лицо, больше походившее на гримасу из-за натиска слёз, что она всеми силами сдерживала. Вдох-выдох, но в голове продолжал разрастаться вакуум, лишенный мыслей, за которые можно было бы зацепиться.

Глядя ей в глаза, в которых ничего кроме слёз уже не разглядеть, выдавил по слову:

– Я не знаю, как это сделать.

– Я не знаю, как это сделать правильно и менее болезненно. Если такое, конечно, вообще, возможно, – усмехнулась тёща горько.

 – Но я восприняла это как отклеивание лейкопластыря: отклеивать по чуть-чуть и часто останавливаться на передышки между подходами – только увеличивает и растягивает боль; но если рвать одним резким движением, то… – снова возвела взгляд к потолку, шумно выдохнула и поджала губы. – … тоже больно. Очень больно, Паша. Но так кажется проще.

– Может, не стоит касаться этого пластыря, если не известен способ оторвать его безболезненно?

– Нужно, Паша. Нужно, – выражение лица напротив приобрело привычную холодную собранность.

Белый платок, которым она торопливо утерла слезы в уголках глаз, быстро исчез в кожаной сумке. – Нам всем давно пора её отпустить. Мы уже достаточно долго её держим и надеемся на то, чего не случится уже никогда.

– Это больше напоминает выселение, нежели отпущение.

Опустив голову, словно вымеряя между нашими ногами расстояние, тёща сделала два мелких шажочках и остановилась в считанных миллиметрах от моих босых ног.

– Машу невозможно будет выселить, и ты это знаешь, Паша. Она навсегда останется у тебя и у всех, кто её любил и любит, здесь, – ткнула она в мой лоб кончиком пальца.

 – И здесь, – теплая, почти горячая ладонь легла мне на грудь слева и почти сразу исчезла, словно она докоснулась до прокаженного.

– И давно вы такая просветленная?

– Пришлось обратиться к специалисту. Потому что сама я бы с этим не справилась. Спасибо подругам – подсказали и почти силой притащили в то кресло. Ты не представляешь, как простой разговор может изменять картину жизни. Могу дать и тебе адрес и номер своего психолога, – женская рука нырнула в сумку.

– Я не хочу, чтобы моей картины кто-то касался.

Пусть останется музейным экспонатом провинциального, никому неинтересного музея.

– Как знаешь, – тёща перестала копошиться в закромах своей кожаной сумки и вернула руки на её ремни. – Катя сегодня останется у нас с ночёвкой до завтрашнего вечера. В твоем распоряжении почти сутки на то, чтобы хотя бы попробовать собрать Машины вещи для доброго дела. В двадцатых числах декабря мы хотим увезти их в центр помощи.

– Ба, я всё! – в кухню заскочила Катя с рюкзаком на узком плече.