Мадам будет в красном

Ты же у нас натура трепетная, и Лагранж про это прекрасно знает. А когда ты освободишься, то тоже приедешь к старику, ему всегда в радость лицезреть твою мордашку. Договорились?"

"– Договорились. – Липа вытерла рукой влажные глаза. – Как-то так получается, Стас, что ты лучше, чем кто-либо другой, можешь меня успокоить.

– Так я ж все-таки психиатр и, говорят, хороший, – буркнул он.

– Вот спасибо, – делано оскорбилась Липа. – Как ты элегантно дал мне понять, что я сумасшедшая.

– Дурочка ты, а не сумасшедшая, – сообщил Стас, наклонился и поцеловал ее в угол беззащитно приоткрытого рта.

Она пискнула от изумления, но он нажал сильнее, втянул ее губы, пухлые, сочные, сладкие, как будто она недавно ела клубнику. Он мимолетно удивился этому обстоятельству, потом в голове мелькнуло слово «помада» и пропало куда-то под натиском невероятных ощущений, которые дарил ему ее рот, притягательный и отчего-то прохладный.

Прохлада сейчас казалась Стасу чем-то невероятно ценным. Ему чудилось, что он в огне, что горит, как будто сжираемый огненным вихрем, бушующим, как внутри, так и снаружи, плавится, как воск, стекает вниз и рано или поздно образует лужу у ног Олимпиады Бердниковой. И только прохлада ее рта и нежной кожи ее щеки не давала ему исчезнуть окончательно. Боясь, что она сейчас все-таки вырвется, и ждать спасения больше будет неоткуда, Стас вцепился в нее еще сильнее. Но она и не думала ускользать, наоборот, отвечала на его поцелуй, впервые в жизни отвечала, и от осознания этого факта ему становилось еще жарче.

Минуты через три они с трудом оторвались друг от друга.

– И что это было? – потрясенно спросила Липа, трогая кончиком пальца припухшие губы. – Как это было, Стас?

– Если хочешь, можешь меня убить, – мрачно ответил он, больше всего мечтая о том, чтобы повторить только что рассеявшееся безумие. – Извини, не сдержался, слишком давно я хотел тебя поцеловать.

– Нет, ты не извиняйся сейчас, – распорядилась Липа. – Я спрашиваю, как такое может быть, когда так хорошо? Стас, оказывается, ты великолепно целуешься.

– Я много чего делаю великолепно, – ну, надо же, ее комплимент смутил его, как мальчишку, – что тебя в этом удивляет?

– В тебе ничего, – медленно сказала она и вдруг прижала руки к пылающим алым цветом щекам. – Меня удивляю я сама. Оказывается, мне может понравиться целоваться.

– Липа, ты невозможна. – Стас застонал, словно у него разом заболели все зубы. – А почему тебе не может нравиться целоваться? Хотя меня, разумеется, очень радует тот факт, что именно мои поцелуи вызвали у тебя такую реакцию.

– Потому что я не целовалась почти пятнадцать лет, – серьезно сказала она. – И была уверена, что разучилась, и если я когда-нибудь кого-нибудь поцелую, меня сразу вытошнит.