Открытая книга

Митя пришел один, и я пожалела, что Андрей не поехал со мною. Мы немного поговорили в стороне, между книжными полками — у Николая Васильевича полки стояли поперек комнаты, как в библиотеках.

— Как мама? Здорова?

— Да.

— А Павлик?

— Тоже, спасибо. Почему вы так редко приезжаете, Митя?

Он неопределенно пожал плечами.

— Я и Андрею удивляюсь, не только вам. Если бы у меня был брат, неужели я виделась бы с ним раз в месяц? И ведь вы же любите друг друга?

— Очень.

Митя вздохнул. Я посмотрела на него, и у меня защемило сердце. В нем всегда был заметен контраст между определенными линиями нижней части лица и мягкими, рассеянными глазами.

Теперь твердые, решительные черты как бы стушевались, лицо стало мягче, проще. В каждом его слове чувствовалось, что он подавлен, расстроен, недоволен собой…

Николай Васильевич объявил, что не желает никаких прощальных речей, но как он ни сердился, как ни теребил бородку, обводя стол умоляющим взором, а одну речь ему все-таки пришлось выслушать.

Дед начал издалека — с истории Одесской бактериологической станции, которую Мечников основал в 1886 году.

Однажды на эту станцию явился некий студент в клетчатых панталонах, потребовавший, чтобы его провели к доктору Никольскому.

— Я его спрашиваю: «Что вам угодно?» А он отвечает: «Доктор, я мечтаю отдать все свои силы науке». Я ему говорю: «Но вы, по-видимому, франт? Это плохо вяжется с наукой». А он: «Если вы имеете в виду эти брюки, доктор, так они принадлежат не мне, а моему товарищу Строгову. В моих брюках меня бы к вам не пустили». Этот юноша в клетчатых панталонах и был Николай Васильевич Заозерский…

Я сидела рядом с Митей, поближе к двери, чтобы удобнее было выходить на кухню.

Старушка домработница — я это знала — терялась, когда было много гостей. Я помогала ей чем могла и возвращалась в столовую, где у меня была другая забота. Митя пил — мне еще не случалось видеть, чтобы он пил так много! Я тихонько отодвигала от него бутылки…

— Митя, не нужно…

Он молча клал свою широкую руку на мою и спрашивал:

— Вы мой друг, Таня?

— Да. И поэтому прошу вас не пить.

Он снова наливал.

— За дружбу.

Всегда на этих вечерах он веселился от души, придумывал и ставил шарады.

Сегодня он был угрюм, молчалив, бледен.

Бас из Большого театра уже сидел за роялем, откашливаясь и пробуя голос, когда раздался звонок и в передней послышались голоса — пришли еще какие-то опоздавшие гости. Я была занята — собирала грязные тарелки — и не сразу поняла, почему за столом вдруг наступило молчание. Николай Васильевич поспешно встал, вышел, и слышно было, как неискренним голосом он сказал кому-то в передней:

— Очень рад! Очень рад! Вот приятно.