Открытая книга

— Полно вам, все еще уладится, Митя!

Он поднял голову:

— Что мне делать? Что мне делать, Таня?

— Мне-то ясно, что вам нужно делать. Хотите, скажу?

Он ничего не ответил.

Телефон зазвонил, я сняла трубку.

— Квартира Заозерского? Простите, пожалуйста. Нельзя ли попросить к телефону Дмитрия Дмитрича Львова?

— Пожалуйста.

Я передала трубку.

— Слушаю вас.

Артист запел арию Мефистофеля, и Митя жестом попросил меня закрыть дверь.

— Да, да. — Он быстро переспросил: — Кто, вы говорите?

У него бледное, нахмуренное лицо, с высоко поднятыми недовольными бровями.

— Ну что ж, тем лучше, будем ждать.

— Что случилось?

— Ничего особенного. Директор института назначил комиссию для проверки моей лаборатории.

Он заведовал лабораторией в институте Габричевского.

— Вот что: я уйду не прощаясь. Вы скажете, что у меня разболелась голова. Кстати, она действительно разболелась. Андрей дома? Я позвоню ему.

Я крепко пожала ему руку, бесшумно закрыла входную дверь и вернулась в столовую.

Ночь

Андрей спал так крепко, что не проснулся даже, когда я зажгла свет, чтобы причесаться на ночь.

Я не будила его, он проснулся сам, и вовсе не оттого, что у меня несколько раз упала на пол гребенка. Он зажмурился, глубоко вздохнул и сразу открыл глаза, должно быть решив, что утро. Я засмеялась.

— Это, оказывается, ты пришла? — сонным, добрым голосом сказал он. — А я смотрю и думаю, сон это или не сон?

— Конечно, сон. Вот сейчас тебе приснится, что я сняла туфли и села рядом с тобой.

Я сделала все, что сказала.

— А потом?

— А потом поцеловала тебя и пожелала доброй ночи. Погоди, не засыпай. Вот что мне нужно сказать тебе: у Мити, по-видимому, что-то не ладится на работе. Он тебе не звонил?

— Нет.

— Позвони ему.

Андрей нахмурился:

— Сейчас, пожалуй, поздно.

— Не поздно. Я позвоню.

Но он все-таки позвонил сам, хотя к телефону могла подойти Глафира Сергеевна.

— Не отвечают?

Он бросил трубку:

— А что сказал Митя?

— Я ничего не успела спросить. Он сразу же уехал.

Окно в комнате было открыто, и, когда Андрей погасил свет, почему-то сильнее стала чувствоваться свежесть осенней ночи.

— Ты говоришь, он был расстроен?

— Да, очень. Мне так жаль его.

— Мне тоже."

"Тяжелая машина с железным лязганьем прошла по Ленинградскому шоссе.

— Ты не представляешь себе, как она сегодня вела себя, — сказала я, чувствуя, что мое пылкое желание немедленно рассказать Андрею о поведении Глафиры Сергеевны прошло и что мне гораздо больше хочется спать, чем говорить о том, что мы, в сущности говоря, давно уже знали.