Открытая книга

Доклад начинается — двадцатиминутный, а хочется объяснить, рассказать, доказать так много! Обходя полемическую сторону вопроса (на этом настоял Лавров), не вдаваясь в подробности, любопытные, но уводящие от основных положений (так посоветовал Коломнин), он говорит — и бледное, тонкое лицо розовеет с каждой минутой.

Перед защитой он сказал мне, что боится только первой минуты. «Вот она и прошла, — думаю я, — и вторая, и третья. Как он похудел, бедняга! Прежде я не замечала, что он так похудел!»

«Хорош, милый друг, — это я думаю уже о Крупенском, который сидит за столом, сгорбившись и неопределенно глядя прямо перед собой выпуклыми, совиными глазами.

 — До последних дней медлил с отзывом. И что же! Ни одного серьезного возражения. Ну, этот-то, наверное, проголосует против. А впрочем… Кто это называл его „человеком-зеркалом“? Валентин Сергеевич проголосует „за“ — и то же самое, не задумываясь, сделает его „отражение“».

«А ведь Валентин Сергеевич непременно проголосует „за“, — продолжаю я думать в то время, как Виктор, подняв указку, как шпагу, подходит к доске, на которой висят его диаграммы.

 — Он слишком умен, чтобы принять бой на рядовой кандидатской защите. Как-никак диссертация-то из „его“ института. Не станет! Вероятнее всего, сделает вид, что ничего не случилось».

«Но вот что странно, — теперь и я думаю и внимательно слушаю доклад, подходящий к концу. — Ведь если одним взглядом оценить весь наш Ученый совет, сразу станет ясно, что граница, которая разделяет людей, идет от Крамова и определяется главным образом тем или другим отношением к нему. Одни — Крупенский, Догадов, Дилигентов, Бельская, Картузова из Городского института — устремлены к нему и даже сидят, повернувшись в его сторону вполоборота.

Другие — Коломнин, Рубакин, Лавров — сидят прямо или даже слегка отвернувшись от него, хотя для этого нет, кажется, никаких оснований. Он и отношение к нему занимают слишком много места в сознании, во всяком случае, больше, чем это требуется интересами дела. Он не объединяет, а разъединяет людей, — странно, что я не замечала этого прежде. Мешает ли это работать? Разумеется, да!»

Я смотрю на часы — и напрасно! Вслед за мной на часы смотрит директор, он же председатель Ученого совета, Валентин Сергеевич Крамов, который не любит — это широко известно, — чтобы доклад диссертанта продолжался больше чем двадцать минут.

Как всегда, прекрасно, даже щегольски одетый, в новом черном костюме, он слушает внимательно, с интересом. По-видимому — как это ни странно, — работа Виктора нравится ему. Он записывает что-то, потом бросает карандаш и с благодушным выражением проводит маленькой рукой по лысеющей голове.