Покровитель

— Пожалуйста. Я хочу понять твою боль… мне необходимо… — отчаянная попытка достучаться до души Виталия. Он долго молчит, продолжая смотреть в окно словно не слышит меня, даже не шевелится, только вновь глубоко дышит. Кажется, вокруг него сгущается что-то темное, тяжелое. Он сам себя разрушает, а у меня что-то ноет и болезненно пульсирует в груди от этого. И мне жизненно необходимо понять, что его так гнетет.

— Виталий, — тихо зову его, понимая, что мой голос дрожит. Боже, как же тяжело. — Виталий…

— Что?! — кричит, срываясь, заставляя меня вжаться в кресло. — Что ты хочешь знать?! — размахивается и ударяет по стеклу, но оно только вибрирует, отдавая звоном. — Хочешь знать, как я убил свою жену! Женщину, которую любил больше жизни! А теперь за это расплачиваюсь?! — резко разворачивается ко мне и смотрит разъяренным взглядом, со злобой за то, что вытащила из него правду. Открываю рот и тут же закрываю, словно потеряла голос. Не могу говорить, хотя хочется тоже кричать. Не знаю, что болезненнее — то, что он говорит, что убил человека или то, что он признался в любви к другой женщине. Сама не замечаю, как по щекам скатываются слезы. — Любил и убил…, - его голос срывается.

— Это же неправда… Что-то произошло, и ты считаешь себя виновным? — спрашиваю я, утирая проклятые слезы, а Виталий начинает зло смеяться.

— Не-е-т, я убил ее своими руками! — он вдруг срывается с места, подходит ко мне, хватает за руку и грубо тянет за собой в другую комнату. Мы проходим в кабинет, пока Виталий открывает сейф, я осматриваю помещение, где преобладает темное дерево и стоит стойкий холодный запах его парфюма. На одной из стен висит огромная фотография-портрет рыжеволосой женщины. Такая милая, красивая девушка, с шикарными волосами, зелёными глазами и веснушками. Женщина-весна. Есть в ней что-то притягательное, манящее и от этого ещё больнее. Аронов вынимает из сейфа пистолет и швыряет его на свой рабочий стол. Никогда не видела его настолько резким, раздражительным и эмоциональным. Он всегда холоден и сдержан, даже когда зол. А сейчас я задела его душу и сердце, вскрыла и так кровоточащую рану. И мне уже ничего не хочется знать, поскольку боль теперь просто невыносимая, почти смертельная, ещё немного и я начну корчиться в агонии.

— Вот из этого револьвера, шесть лет назад я убил свою жену, — хладнокровно говорит он, указывая на оружие. — Это не метафора и не косвенная вина! Я застрелил ее вот этой пулей, — он демонстрирует мне пулю. — В сердце! — и сжимает ее в кулаке. — Мои руки в крови. Я убил свою любовь, а вместе с ней и себя. Я живой, медленно гниющий труп! И мне нравится мое состояние. Не нужно ковыряться в моей душе.