Три Анны

Губы Алексея сложились в твёрдую линию, а в голосе зазвенели неприятные нотки:

– Аннушка, милая, как вы не можете понять, что все ваши либеральные развлечения в виде школы для крестьянства – лишь унизительная подачка, призванная отвлечь народ от борьбы за правое дело?

От таких обидных слов Аня опешила: разве новая школа – подачка или развлечение истомившейся от скуки купеческой дочки? Что может быть важнее детского воспитания и образования? Зачем бороться за то, что люди готовы отдать с радостью? И это говорит человек, предлагавший ей идти с ним по жизни?

Рука Ани, протягивающая Алексею пакет, безвольно поникла вдоль тела, словно сломанная ураганом ветка яблони, огружённая тяжёлыми плодами.

Независимо от её воли, в памяти вдруг всплыл мираж залитого солнцем дня на утёсе возле камня с греческой надписью, и два молодых человека, восхищённо смотрящих в её глаза.

Один из них хорошо поставленным голосом пел, а другой, слушая песню, полупрезрительно изрёк слова, возмутившие её тогда своей несправедливостью:

– Да, артист он хороший.

Неужели в этом уничижительном определении содержится доля истины? Не находя слов для дальнейшей беседы, Аня растерянно взглянула в окно, пытаясь удержать колючие слезинки разочарования, готовые покатиться из её глаз, но вовремя вспомнила упавший фикус и выпрямилась, стараясь улыбаться как можно беззаботнее.

Из неловкой ситуации её выручил Евгений Петрович, пригласив к столу пить чай. Аня отнекалась:

– Батюшка болен, не могу задерживаться.

Ридикюль с документами на школу свинцовой тяжестью оттягивал локоть, напоминая о рассыпавшихся иллюзиях.

Домой Аня шла, не поднимая головы, думая о том, что все беды имеют обыкновение, подобно плохо чёсанной шерсти, сплетаться в тугие колтуны, которые уже не разобрать руками, а можно лишь отсечь острыми ножницами.

У горбатого мостика через реку Олуницу с двух телег торговали диковинными в здешних краях грушами, твёрдыми и мелкими. Брали их плохо, пробуя на зуб и тут же отплёвывая в сторону, – уж больно кислы.

– Купите гостинчик, барышня, – умоляюще сказала Ане беременная баба в красной кофте, перебиравшая слежавшиеся за дорогу плоды, – грушки хороши, им чуток полежать надобно и станут чисто сахар. А уж варенье из них – пальчики оближешь! Мы их из-под самой Москвы везли. Думали народ порадовать, а вот на тебе… Не любы никому. Хоть свиней ими корми.

В голосе торговки звучала такая отчаянная безнадежность, что Аня, не говоря ни слова, протянула ей деньги, кивнув на чистые холщовые мешочки, приготовленные под фрукты:

– Насыпь, пожалуй, меру, я варенье сварю.

– Спаси тебя Бог, барышня, за доброту, – забормотала обрадованная хозяйка, щедро отсыпая в мешок плоды. – Ты ведь первая у нас покупательница.