Забытые смертью

Конечно, не без умысла. Знал парнишка, передадут, не смолчат, сообщат Петровичу. Хотя вон и просьба — обрадуйте отца.

— Ну и хитрец. Мне не поверил, что передам новость. Им прислал. Враз на всех, — улыбался Петрович сообразительности парня.

— Моя тоже собирается в Якутске поступать. На врача. После школы. Они меж собой все решили. Обговорили давно. Он закончит, а она — поступит. Чтобы кто-то работал уже. Так и решили. Дети… им проще, — вздохнула Валентина.

— Им проще? А нам кто мешает? — насмелился Петрович.

— Нам? Знаешь, Овик, с меня по горло хватит одного. Я не хочу быть вечной второй женой или любовницей.

— Она давно стала женой другому. И я с нею не переписываюсь. Нет связи, не было детей. Да и забыл ее. Постарался понять. Простил. И выкинул из памяти. С тех пор, уж сколько лет, я на виду у тебя.

— Это как теперь понять? — растерялась баба.

— Меня Клим за тебя все годы сватал. Да я не насмеливался, не решался. Вот только теперь. Останься со мной…

— Как?

— Навсегда. Насовсем. Если сама решишься. Если поверишь. Но ведь и я не виноват в подлости других.

— Да Ладно, Петрович! Зачем так далеко. Я здесь от тебя столько лет этих слов ждала. А ты молчал, — призналась женщина.

Вернувшийся на каникулы Клим радовался решению Петровича. И когда на берегу Алдана начал расти просторный дом, никто из жителей не удивился новой постройке. Другое изумило.

— Оказывается, они даже не полюбовничали, не были вблизях! И это столько лет жить по соседству и ни разу не согрешить? Вот это да! А мы думали, что они с самого начала тягаются, — судачили бабы, услышав новость о том, что Петрович сделал Валентине предложение.

Ованес строил дом для молодых. Просторный, светлый, теплый. Не торопился. Делал все основательно. Веря, что, закончив учебу, вернутся дети домой. Сюда, откуда началась дорога в жизнь. Ведь и в селе нужны врачи и механики. Иначе как жить дальше? И каждую свободную минуту пропадал на доме.

Его он подгонял под сказку, добрую и красивую. Ждал, когда согреют его своим теплом, пусть чужие, но все ж свои, дети.

Не ехали молодые. Даже писали редко, скупо. Не звали к себе. Лишь в гости приглашали. На время.

Ованес, читая такие письма, подолгу сидел на берегу Алдана. Обдумывал, вспоминал.

«За что судьба обошла радостями, своей семьей, кровными детьми? Может, и не были б они лучше Клима и Марии, но все ж своих и пристыдить можно, и поругать. А чужому что скажешь? Вон и Валентина первый год нарадоваться не могла. Счастьем своим называла меня. Затаив дыхание, каждое слово слушала.