Только не плачь

— Исправишь? Серьезно? Интересно как? Время назад отмотаешь? Или может деньгами начнешь засыпать? Золотом, бриллиантами? У вас же так все проблемы решаются? Скажи, ты много заплатил, чтобы аферу с ребенком провернуть?

По осунувшемуся лицу Артура поняла: много. Очень много. Этот монстр вывалил кучу денег, чтобы отобрать у меня сына. И все, потому что любимый младший брат указал на меня и сказал «фас».

— Надо же, как убедительно все состряпали. Даже бумажку дали, липовое свидетельство. Хочешь покажу? Могу даже подарить, на память.

Сейчас точно в обморок хлопнусь.

В голове шум, звон, кислорода не хватает, внутри ничего живого не осталось.

— А я ведь тебя любила, Артур. Как ненормальная. Жизнь за тебя была готова отдать, а ты… — у меня задрожал подбородок, голос прервался, — А ты, оказывается, даже не понял, какая я на самом деле. Поверил небылицам брата-психопата.

— Дай мне шанс…

— Ты издеваешься? Какие шансы? — мой голос хрипел, — Хочешь исправить, искупить свою вину? Тогда держи от меня подальше Демида, разбирайся быстрее с «друзьями» Кирилла, и отпускай нас. Все! Других вариантов нет! Я по уши сыта вашим семейством.

Артур смотрел на меня не скрывая муки, но в моем сердце не осталось ни жалости. Я больше не хочу быть всепрощающей девочкой. Таких никто не ценит, о них вытирают ноги, их ломают в угоду своим прихотям.

Сил больше не осталось. Я проскочила мимо него, задев на ходу плечом, и убежала в комнату к сыну, мечтая, чтобы меня оставили в покое, избавили от пустых сожалений и убогого, отвратительно банального слова «прости».

* * *Больше мы с ним не говорили. Да и о чем говорить? И так все ясно, до боли очевидно и противно.

А самое гадкое, что слабое сердце в груди все еще трепыхается, не верит в то, что это конец. Глупое. Даже когда я жила с Кириллом, в груди, на задворках все еще теплилась какая-то призрачная надежда, что Бархановы старшие прозреют, поймут какой у них брат, вырвут меня из его цепких лап. Сейчас не осталось ничего. Никто не прибежит меня спасать, да и спасать-то уже нечего. От прежней Вероники уцелела только оболочка и горка жалких воспоминаний.

Мне хотелось рыдать. Как всегда жалеть себя и ждать кого-то, кто придет на помощь, вытащит из той пучины разочарования, в которой я оказалась.

Наверное, это какой-то механизм защиты, а может дурная привычка. А, может, я просто до отвратительного слабая и никчемная, раз ничего не могу сама.

Рядом в кроватке сопел Ванька и во сне улыбался своим детским грезам, не зная о том, каким причудливым образом складывалась его судьба. Мне было стыдно перед ним за свою слабость.

Что может дать ребенку такая инфантильная, вечно жалеющая себя девочка. Наверное ничего.