Дерзкое предложение дебютантки

Эта ласка оказалась такой неожиданной и, более того, желанной, что Джорджи опасалась выдать себя, если немедленно не отстранится.

Эдмунд убрал руку.

— Прости, — произнес он. — Не хотел поставить тебя в неловкое положение.

— Еще более неловкое, ты имеешь в виду. У меня в спальне мужчина!

— Если бы ты в самом деле испытывала недовольство этим обстоятельством, давно потребовала бы, чтобы я ушел. Или закричала бы, зовя на помощь.

— Я не в состоянии кричать, — сухо ответила она. — Голова раскалывается. От звука собственного голоса у меня внутри черепа точно колотушкой ударяют.

— Бедная Джорджи, — посочувствовал Эдмунд. — Могу я чем-то помочь? Может, тебе требуется лекарство? — Бросив взгляд на прикроватный столик, он увидел там лишь грелку, отложенную Джорджи, когда та остыла, и принесенный им букет. Горничная Бетси с такой силой плюхнула вазу на столик, что засыпала подушку Джорджи дождем розовых лепестков.

— Ничего не помогает. Мне нужны лишь тишина и покой, а также темнота. Пока все не пройдет.

— Так эти головные боли у тебя регулярно?

По счастью, не каждый месяц. Однако, даже когда голова не грозила вот-вот расколоться на части, Джорджи не могла ни кататься верхом, ни зачастую даже совершать пешие прогулки. Более того, в это время она всегда ощущала себя грязной и ничтожной. Сьюки не понимала, отчего она не в состоянии переносить ежемесячное женское недомогание более достойно. Сама Сьюки справлялась весьма элегантно и никогда не испытывала ничего серьезнее незначительной боли время от времени. Потому что она умеет быть женщиной.

Убрав подушку с лица, Джорджи угрюмо глянула на Эдмунда и удостоила его весьма кратким ответом:

— Да.

— Мне очень жаль. Я всегда считал… Ну, ты всегда кажешься такой здоровой.

Присмотревшись к Эдмунду повнимательнее, она поняла, что он вовсе не так спокоен, как ей поначалу показалось. Какое уж тут спокойствие, когда его в любой момент могут застать у нее в спальне?

— Эдмунд, я не знаю, зачем ты сюда явился, но тебе не следовало этого делать.

— Еще как следовало, — с вызовом возразил он. — Когда я болел, ты всегда приходила меня навестить. И ничто не могло тебя удержать.

— Ну что ты сравниваешь! Я тогда не могла придумать ничего другого.

— Хочешь сказать, — медленно проговорил он, — что сожалеешь о нашей дружбе, о том, что поддерживала меня?

Джорджиана вздохнула.

— Временами да, сожалею, — призналась она. Она устала утаивать от Эдмунда правду. Устала храбриться в его присутствии, притворяться, что он для нее всего лишь друг. Она поступала так столь долго лишь из-за собственной гордости, глупой гордости. Но сегодня он увидел ее в наихудшем состоянии, и вдруг сокрытие своих истинных чувств лишилось смысла.